След белой ведьмы

Кошкин еще видел перед собою печальные глаза Светланы, когда плотный ремешок молниеносно и туго затянулся на его шее, напрочь выкидывая из головы все мысли, кроме одной – жить. Кошкин скреб пальцами по собственной шее, в кровь царапая ее, пытаясь подцепить ремешок – без толку. Будто оглушенный, он не слышал и не понимал толком ничего – но видел, все еще видел ее глаза и ее красивое строгое лицо. Светлана взирала на него печально и спокойно. Помочь ему она не могла. Или не хотела.

Скорее всего – не хотела… ибо других причин ей бездействовать, оставаясь в Петербурге, несмотря на их уговор да фальшивые ее слезы, он не видел!

Кошкин обозлился. Рассвирепел мгновенно и страшно – бешено зарычал и в последнем отчаянном рывке повернул голову максимально вправо. Едва-едва, но это позволило глотнуть воздуха. Дальше, на автомате, Кошкин завел руку за спину и придержал голову своего душителя – а затылком в тот же миг нанес сильный удар ему в лицо. Что-то хрустнуло – очевидно, попал в нос, и удавка заметно ослабилась. Злой как черт, не теряя времени, Кошкин развернулся к нему полностью да лбом ударил в лицо вторично. Тот охнул и завалился в угол, весь залитый собственной кровью. Кошкин отпрянул. Только теперь и смог перевести дыхание. В голове гудело, перед глазами стояла красная пелена, но Кошкин жадно, глубоко, хоть и через боль, дышал и все еще не мог понять – освободился или нет?

И будто под дых его ударили, когда он сообразил: на нападавшем полицейская форма. Да и лицо того самого парня из полицейской стражи, что помогал ему нынче в доме Аглаи.

Видя, что тот пытается встать, Кошкин привычно хлопнул себя по бедру – но кобура оказалась пустой. Он сдал оружие Образцову. Впрочем, Кошкина то еще более разозлило: схватив за основание хозяйкину вазу – хрустальную, тяжеленную – он в ярости занес ее над головой предателя и ей-богу убил бы…

– Прости! Прости, Степан! – тот корчился на полу и пытался защититься. – Образцов велел… не то грозился под суд отдать за то, что не вмешался, когда ты его в наручники заковал. А у меня дети малые, по миру пойдут…

Кошкин опомнился. Тяжело дыша, опустил вазу. Только теперь взгляд и наткнулся на веревку, связанную как для висельника, что болталась под потолком в дальнем темном углу. Для него болталась. Горло заболело с новой силой, и тотчас стало очевидным, почему Образцов его не арестовал. Должен был – но не арестовал. Арестованным-то Кошкин тоже много рассказать мог. Только мертвые молчат.

Приказ об аресте Кошкина, верно, лежал уж подписанный задним числом. А может и рапорт тоже лежал: о том, как Кошкин злодейски сбежал из-под ареста, добрался до квартиры и здесь не справился с муками совести. Вздернулся.