С любовью, Рома

Хотя Рома ни на йоту не облегчал мне задачу, скорее наоборот — он, верный самому себе, зачастую демонстрировал этому миру лишь сарказм и несносный характер, которые многие принимали за чистую монету. Но вот в чём прикол: чем отвратительней он вёл себя, тем с большим восхищением на него смотрели окружающие. Он восхищал окружающих своей неординарностью, острым умом, тонким чувством юмора и стремлением к независимости.  Правда, ровным счётом до тех пор, пока его креативное мышление не проходилось по тем же окружающим асфальтоукладчиком."

"С ним было непросто. Но в какой-то момент я для себя решила, что его просто нужно любить именно таким: несносным, колючим, вызывающим.  Хотя со мной он всё же был другим: более открытым, мягким, по-своему заботливым, но и в случае чего первым, кто попадал под его меткое жало, была я.

— Как ты его терпишь? — однажды в шутку спросил Стас, приехавший на каникулы домой.

— Любовь зла, — отшутилась, стараясь не смотреть старшему из братьев в глаза.

Терпела ли я его? Здесь важно понимать, что долгие годы  Рома был тем, вокруг кого крутилась вся моя жизнь. Бывало по-всякому: грустно, радостно, остро, больно, нежно, счастливо; в одни дни нам было сложно друг с другом, а иногда мне казалось, что наши отношения самая естественная вещь в мире.

Стокгольмский синдром — в итоге я поставила диагноз сама себе. Мы тогда уже учились в одиннадцатом классе, строили планы на свои жизни и немного волновались перед выходом в большое плаванье, и я вдруг осознала, что не смыслю своей дальнейшей жизни без него, как если бы Рома проник мне под кожу.

Наши отношения всё больше находились на грани, и мы оба будто были преисполнены волнительно-сладостным томлением.  Маргарита Дмитриевна в один прекрасный день даже застукала нас  целующимися под лестницей. Не то чтобы мы часто практиковали публичное проявление чувств, но иногда крыло даже нас, особенно после долгих разлук. Классная не придумала ничего лучше, чем отвести нас к Сане, которая, казалось, смутилась больше нашего.

— Ну и что мне с вами делать? — вздохнула Ромина мама, когда дверь за Марго закрылась.

— Понять и простить? — самоуверенно предложил учительский сынок.

— Мне тебя легче прибить, — в сердцах заметила Александра Сергеевна.

— А чёй-то меня, — возмутился Ромка, — вообще-то, мы под лестницей вдвоём были. Знаешь ли, тяжеловато как-то практиковать французский поцелуй с самим собой.

Пришлось его пнуть от души. Я даже про смущение забыла, настолько велика была сила моего возмущения.

— Рома, — обречённо вздохнула его мать, — не быть тебе гусаром.

— Дык я и не претендую. Я лучше собой побуду.

И в этом был весь он.

***

Окончательно мы сдались весной. Что, наверное, вышло вполне символично.