2
0
Тряхнул головой, отгоняя горький дурман. Потом открыл глаза и резко вздернул
голову вверх. Солнечные лучи, сквозь лоскутную зеленую шапку, ударили в лицо и
расплескались в глазах колючими огненными брызгами. ""Так тебе!"" —
прошептал Иван Васильевич и утер выплавившиеся в уголках глаз слезинки.
""Господи, помоги, ослобони!"" — добавил уже беззвучно и почувствовал,
как разжимаются в груди тиски, и горечь быстрыми боязливыми струями стекает в
землю, а та, — как и всякая мать, нераздумно готовая подъять на себя каждую
сыновнию боль-тоску, — принимает и растворяет ее в своем материнском сердце.
Мать сыра-земля...
Иван Васильевич
услышал, как у Касмановых, готовясь к отъезду, зашумели, захлопали
автомобильными дверями. Присмотрелся и увидел Федьку — большущего, что
коломенская верста, в новом черном костюме. Отец-то его, Алексей Данилович,
хоть и помельче в кости был, но пожилистей и в работе посноровистей, —
отчего-то подумал Иван Васильевич и совсем уж огорчился, глядя как усаживается
жених в разнаряженную светлую иномарку. До дрожи неприятно было ему видеть эти
иностранные, похожие на расплющенных по сторонам жуков, автомобили. Вроде и
ладные, и удобные, но… чужие, одним словом.
Машина жениха
тронулась с места и поползла по ухабистой дороге, встряхивая на колдобинах
навязанными на крыше и капоте шарами; следом потянулись остальные, опять же
сплошь иностранные, машины с родственниками и гостями. Свадебный поезд миновал
возбужденно горланящую Шуркину компанию и поравнялся с кустами, где укрывался
Иван Васильевич.
— На старости
две радости: один сын — вор, другой — пьяница, — невесть к чему орала вслед
пыльному облаку уже успевшая захмелеть Малютиха.
Бабий язык —
чертово помело, — подумал Иван Васильевич. — А ведь добрая когда-то девка была,
завидная невеста. Коль под мой возраст подходила бы, глядишь, и я бы к ней в
ворота постучался. Хорошо, позднее она заневестилась, так что эта чашу Григорий
Лукьянович пил… бил, да не разбил… Никто в машинах не обращал на Малютиху
внимания. Иван Васильевич за широкими окнами видел Федьку, закаменевшего от
предстоящего ему пугающего и таинственного действа, и оживленные, от того же
предстоящего, лица гостей."
"Любо им
чужедомное, — опять вернулся он мыслями к прежнему. — Или своя разруха
опостылела? Чужая радость своей печали дороже? А не от того ли и разруха, что
чужое родным стало? Чужбинка, однако, не по шерсти гладит. Свое ломаем, не
бережем. Верно Анастасьюшка-то говорила: худая та птица, которая гнездо свое
марает. Комбайны, на полях брошенные, в землю врастают да ржей покрываются, как
оные камни мхом. Деревни, что вдовы соломенные, пучат пустые глазницы на пашни
заросшие. Словно мор лютый прошел по земле.
