Реки не замерзают

Еще и говорил: вот он, дескать, промысел Божий! Не

мытьем, так катаньем — а лес нам вышел! Такой характер!"

"А еще было… Дед

Алексей на своей кобыле одноглазой проезжал как-то мимо церкви. Шарахнулась его

савраска от беды какой-то, телегу занесло и — на тебе! — прямо на

""жигуль"" поповский. А там — и вмятины, и царапины. Отец Никон как

выскочит, да как закричит: что ж ты, дескать, старый, надел? что натворил? Тот:

без умысла, мол, я, кобыла — такая сякая — шарахнулась. — Я тебе дам кобылу! Да

знаешь кто я? Я тебе сам апостол! А то и выше бери! Ты на кого руку поднял? В

геенну пойдешь! Струхнул Алексей Михайлович — он сызмальства Бога боялся; после

войны помогал отцу Сильвестру этот самый храм из пепелища поднимать. Прости,

мол, Христа ради, батюшка, — взмолился, — я отработаю свой грех! И ведь

отработал, не смотри, что старого леса кочерга: и возил, и косил, и дрова рубил.

Только стали после этого на отца Никона совсем косо посматривать: больно суров,

да немилостив — жестко стелет!

Отец-то

Сильвестр куда как не такой был человек. Он, если и укорял кого, то с любовью,

без всякой обиды. Гляди, мол, Ивашка, — говаривал Ивану Васильевичу (тот ведь

после войны совсем мальцом был), — Бог не Никитка, повыломает лытки. Бога не

обманешь, хоть и пораньше нашего встанешь... Но куда ему о ту пору о Божьем

было думать? Горяч был, да скор — сердце яро, места мало, расходиться негде! Он

и в комсомол, и в передовики, и в звеньевые. Вымпел на тараторе да звезда —

какой уж тут храм? Это когда Митьку младшего Господь прибрал, тогда только

характер его переломился. Выл громче Анастасьи, так что и в петлю хотел. Отец

Сильвестр приходил, утешал. Бог по силе крест налагает, — говорил, — покайся,

помолись, пошлет Господь утешение. Всяк про себя, а Господь про всех! А сынки

твои — и малый и старший — в небесных кущах; о них не печалься, Сам Христос их

привечает…

Еще много чего

говорил отец Сильвестр и ведь нашел какие-то нужные, самые правильные слова,

так что поглядел на себя вскоре Иван Васильевич, и не узнал: я ли это? быть не

может! Теперь лишь с горечью и стыдом вспоминал, как лютовал с женой да

матерью, как к службе Божией не пускал, словами черными веру их костил, как в

посты скоромное заставлял есть… Двадцать лет уж минуло с тех пор, — старший сын

его, Федор, теперь уж почти в его тогдашнюю пору вошел, — а все стыдно. И

прощение у жены просил, и каялся у аналоя пред отцом Сильвестром да и с женой

повенчался. Все одно — муторно и стыдно… Указала как-то Анастасья на могилки

сыновьи: вот она, мол, женитьба твоя в пост Великий! Он чуть волком не взвыл:

""Что же делать?"" — ""Кабы я знала"", — у самой плечи

вздрагивают, а на лице не слезинки — без слез плачет…

Сердце

невыносимо защемило. Иван Васильевич зажмурился и, что есть силы, стиснул зубы.