2
0Многое из него Иван Васильевич
запомнил почти что дословно. Начиналось оно так:
""Благословение
от благовещенского попа Сельвестра возлюбленному моему единородно сыну
Анфиму"". И далее:
""Милое мое
чадо дорогое! Послушай наставление отца твоего, родившего тебя и воспитавшего в
добром поучении и в заповедях Господних… Чадо, берегись неправедного собрания и
твори добрые дела; имей, чадо, великую веру в Бога, все надежды возлагай на
Господа: ибо никто, уповая на Христа, не погибнет… Живи, чадо, по христианскому
закону во всех делах без лукавства и без всякой хитрости во всем, да и не
всякому духу верь, доброму подражай, лукавых и закон преступающих во всяких
делах отнюдь не привечай. Законный же брак со всей осторожностью соблюдай до
конца твоей жизни, кроме жены своей никого не знай, а также и пьянственного
недуга берегись — в тех двух причинах все зло заводится, вплоть до преисподнего
ада: и дом пуст — богатству разорение, и Богом не будешь помилован…""
И еще много о
чем там было, но всего Иван Васильевич припомнить не мог. А к отцу Никону он и
вовсе не ходил. Был как-то раз, а потом — все, как отрезало: не может под его
епитрахиль встать и баста! Не сумел, видно, забыть Иван Васильевич, как кричал
однажды отец Никон на весь храм: будем, мол, все менять на новый лад; старину
вашу, дескать, с красным попом вашим — козе под хвост; хватит бабкиными байками
жить, теперь, дескать, все по-иному будет; власть теперь нам не указ, будем по
Уставу жить, а кому не нравится — вот он порог! И что ж это выходит? Кто ж это
красный поп? Отец Сильвестр? А кто же книги старые служебные сберег от
пограбления, храм отстоял от закрытия в начале шестидесятых? Кто прежде поднял
его из углищ? Нет, — думал Иван Васильевич, — вот когда другого настоятеля
пришлют, тогда можно будет и на исповедь, и на причастие.
Отец Никон, к
слову сказать, через свою резкость и прямоту имел много неприятностей. Так,
явился однажды к Гирееву: дай, мол, леса на церковный дом. Тот: откуда,
дескать, возьму? — Воруешь же лесовозами, вот один к нам и заверни, не
поскупись. Бога не боишься, так хоть людей постыдись. Гиреев, говорят, лицом
пожелтел. Ты что, мула? — вскричал, — Мой Бог, дескать, мне все простит! — Нет
тут твоего Бога! — отрезал отец Никон. — Наш тут, Единый, во Святой Троице
славимый и поклоняемый, и земля наша, и вода, и воздух наш. Махнул Гиреев
своему янычару Григорию Лукьяновичу: мол, выведи прочь. А тот не понял, —
подумал: кончать ему велели попа, — схватил батяню за грудки, на диванчик кинул
и ну его душить подушкой-думкой. Еле, медведя этакого, оттащили… После всего
Гиреев леса конечно дал — два лесовоза, а отец Никон, знамо дело, простил — не
стал делу хода давать.
