Реки не замерзают

Забыть нельзя, вернуть невозможно...” Изредка глаза

оживали на разбивающих скудную монотонность строчках эпитафий.

Ты

жизнь,

Ты

утренний рассвет,

Ты

вся моя судьба,"

"Но

нет тебя,

И

свет померк

И

наступила тьма.

Чья-то

боль, каких-то неведомых Федор Федоровичу людей, ощутимо витала над этими

могилами, касаясь и его больного сердца. Он с грустью шел дальше, шепча:

“Помяни их, Господи, во царствии Твоем...” Это тоже было как бы эпитафией, но,

одновременно, и евангельской молитвой, хорошо знакомой Федор Федоровичу с

детства и поэтому близкой и успокаивающей.

Кладбищенская

антропонимика была чрезвычайно разнообразна и это, отчасти, тоже увлекало Федор

Федоровича.  Рядом с Ивановым и Смирновой лежали Пильнес Фира Львовна, Гюнтер

Фридрих Карлович, чуть дальше Черешня Петр Васильевич, Карапетян Фрунзик

Арменович и пр. пр. — читалась как бы география всего мира. Сотни тысяч

толстейших фолиантов не смогли бы вместить этих жизней, да что там — и на одну

единственную понадобились бы тысячи страниц... Впрочем, здесь они вполне

укладывались в короткую черту меж датами.

Набродившись,

Федор Федорович усаживался где-нибудь в укромном уголке и наблюдал, как тянутся

вниз зеленые руки березы, силясь коснуться холодного надмогильного камня. И

казалось ему, что мягкие, чуть колышимые ветром, березовые кружева — это слезы

Матери-Земли, сотканные солнцем из земного праха и вознесенные на белые

ситцевые стволы, чтобы напоминать об очевидном - бренности существования и

близком-предстоящем каждому: из земли взят, и в землю отыдеши...

Он

вставал, шел дальше и опять замирал в раздумье у какого-нибудь захоронения...

Вот семейное: Никифоров Олег Петрович, 1954-86 гг., рядом — Никифорова Надежда

Семеновна, 1956-96 гг. Въявь виделось Федор Федоровичу, как провожает в

последний путь скорбящая жена своего молодого мужа, как долго собирает деньги,

чтобы обиходить могилу, поставить  камень, чтобы не хуже, чем у людей. И

делает: ставит недорогой, но достойный, из мраморной крошки, каких сотни, но

ведь не хуже, чем у других. И ходит десять лет каждое воскресенье, а может и не

каждое, но, по крайней мере, раз в месяц точно. Выпалывает траву, сажает цветы,

кладет конфетку и листик печенья. А потом вдруг и сама навечно переселяется

сюда, в соседнюю могилу. И кто-то провожает ее, но верно менее заботливый или

просто стесненный в средствах, потому что у нее лишь простой деревянный крест и

никаких цветов над песчаным холмом."

"Могилы

действительно, как и люди при жизни, разнятся. Иные пышные, гордо пыжатся и

выставляются напоказ, взлетая вверх дорогим черным гранитом, иные, словно

стыдясь, скромно склоняются долу,  косятся набок старыми крестами, укрываются

густой сорной травой.