2
0
— Грустно не грустно, а служба ждать не будет, — строго сказал Таран. — Парни, у вас что, дел нету? Белоус, а ты че к наряду не готовишься?
— Так время же, еще… Товарищ Лейтенант, — удивился Ваня.
— Отставить время. Иди готовься.
— Есть.
Ваня скрылся за калиткой. Нарыв тоже было хотел зайти, но замер. Едва затих шум мотора машины начальника службы собак, как возобновился вновь.
— Они че, возвращаются? — Удивился Слава.
Таран промолчал, вглядываясь вдаль дороги. На гравийку, бегущую между широких сопок, вырулил УАЗ.
— Ты смотри, и правда возвращаются, — Нарыв снял шапку.
Глава 21
— Это не они, — проговорил я, когда машина приблизилась на достаточное расстояние к заставе, и стало возможным рассмотреть ее госномер, — это другой автомобиль.
Таран, видимо, все понял, а потому помрачнел. Угрюмо нахмурился и поджал губы. Нарыв сделался серьезным и потемнел лицом.
УАЗик подъехал к воротам. Двери его открылись и захлопали. Особисты Шарипов и Рюмшин выбрались из машины. Оба, даже смешливый обычно Рюмшин, пошли к нам с каменными лицами. Сопровождал их молодой и крепкий старший сержант, с суровым и очень безэмоциональным лицом.
— Шустро они, — шепнул Нарыв, — думал, сработают помедленнее.
— Наш особый отдел работает хорошо, — проговорил Таран немного сквозь зубы, — оперативно. Я бы даже сказал, слишком.
— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — поздоровался Шарипов с Тараном и наскоро отдал честь, — думаю, вы понимаете, зачем мы приехали. Не так ли?
Сегодня Ленинская комната превратилась в кабинет дознавателей.
Первым они вызвали к себе Тарана. Долго расспрашивали его о чем-то. Потом отпустили в канцелярию.
Следующим допрашивали Нарыва. Его пустили в ленинскую комнату и держали там около полутора часов. Затем выпустили, попросив, подождать в коридоре, куда специально стянули несколько стульев.
Ваня Белоус спасся от допроса тем, что ушел в наряд. А вот меня особисты тоже почему-то хотели видеть. Потому мне пришлось ждать возвращения Нарыва в коридоре, у ленинской комнаты.
Все это время я сидел под внимательным взором старшего сержанта. Тот не произнес ни единого слова за все время, что был на заставе. Его молодое, но грубое лицо, казалось, даже не шевелилось.
«Идеальный дневальный в расположение», — подумалось мне, когда я, совершенно не стесняясь, рассматривал сержанта.
Любой другой человек, почувствовав на себе чужой взгляд, наверняка зыркнул бы на смотрящего. Однако этот, казалось, даже и не собирался обращать ко мне глаз.
Когда Нарыва выпустили, на нем не было лица. Понурый и грустный, он опустился на стул рядом со мной. Вздохнул.
— Хреново все, Саша, — пробурчал Нарыв грустно.
