Падший

 – Он добавляет громче: – Будьте осторожны, волшебные создания, в вашу сторону направляется богиня хаоса и раздора!

Кассамир хмурится.

– Я не обязан вас ни о чем предупреждать. Как не обязан скрывать от бедной девочки правду, подыгрывая вашей лжи. Я не один из вас. И потому не стану потакать прихотям бессмертных, даже прихотям Никодима, уж он об этом знает. – Его ноздри раздуваются. – А теперь прошу меня извинить, мне нужно заняться рестораном.

Одетта вскидывает руки, точно успокаивая его:

– Мы знаем, что у тебя были самые благие намерения, Кассамир.

– Нет, не благие были, – отвечает он. – И тем не менее я прав, а это единственное, что имеет значение.

Мэделин вздыхает:

– Ты хоть представляешь, какой опасности ты подвергаешь Селину Руссо, вовлекая ее во все это?

– Я не могу предвидеть будущее. На этот счет вам лучше спросить совета Одетты.

Одетта дергает руками в перчатках.

– Как я уже не раз говорила, – замечает она, – я больше не могу видеть будущее, которое относится к Селине. Когда мы изменили ее воспоминания, мы сменили и курс ее судьбы. Нужно время, чтобы ее новый путь стал ясным и четким.

Морщинки недовольства собираются на лбу у Кассамира.

– То, что вы позволили Никодиму сделать с разумом мадемуазель Руссо, нельзя назвать иначе как преступлением. Это и впрямь самая жестокая форма наказания – позволять Себастьяну наблюдать все происходящее. – Никогда прежде я не видел его таким злым. Мои щеки начинают гореть, пока он говорит. Отвращение в груди становится все сильнее. Оно заполняет пустоту вокруг моего сердца, точно горячая вода, пролитая на лед.

– Быть может, вы позабыли, – продолжает Кассамир, – но я работаю с Никодимом уже много десятков лет. Я был здесь, когда он только привез к нам Бастьяна. Я помню, каким грустным и одиноким ребенком был Бастьян. Как сильно он мечтал любить и быть любимым. В нем я видел себя. Мальчишка, у которого отняли все, что было ему знакомо. Все, что он любил. Он потерял всех, кто был ему дорог. Неужели он должен теперь потерять и эту юную девушку? Я не буду…

– Мадемуазель Руссо сама попросила меня забрать воспоминания, которые могли причинить ей боль, друг мой, – звенит голос с другого конца зала.

Кассамир выпрямляется, но не отводит взгляда, даже когда перед ним появляется стройная фигура моего дяди.

– Ей не оставили выбора, – говорит он. – Заставили принять решение, практически приставив револьвер к виску. Вы воспользовались ее слабостью, Никодим. Это было неверное решение."

"Я наблюдаю, как мой дядя проходит по комнате, как наши гости расступаются перед ним, точно морские воды перед Моисеем. Слова по-прежнему застревают у меня в горле, хотя я понимаю, что мне следует защитить своих братьев и сестер – и дядю – в ответ на обвинения Кассамира.