Непреднамеренное отцовство

Это удивляет. Нажинский совсем, что ли, — музыку посреди ночи врубать?

И неважно, хард рок это или Вивальди — спать мешают одинаково.

Я набрасываю халат и выхожу в коридор. Прислушиваюсь и определяю, что музыка доносится из кабинета Нажинского.

Ладно, вроде бы в Ромкиной спальне не очень слышно, поэтому решаю туда не ходить. Что-то мне подсказывает, что не стоит этого делать. Может он очень занят, и музыка ему нужна, чтобы сконцентрироваться?

Забираю ноутбук из комнаты сына и иду к себе. Заползаю под одеяло, уговорив себя завести будильник на пять утра и поработать перед сборами в сад.

Но уснуть у меня не получается. То ли слышимость у меня тут сильнее, чем у Ромы в комнате, то ли Нажинский сделал громче.

В два часа ночи-то?

Совсем уже.

Покрутившись в тщетной попытке уснуть ещё минут двадцать, я сталкиваю сердито одеяло и встаю. Снова набрасываю халат и топаю в сторону кабинета Нажинского.

Стучаться, наверное, бесполезно, но я всё же стучусь для приличия. И, конечно, никакого действия это не возымело, так что со спокойной совестью нажимаю на ручку и толкаю дверь.

Нажинский сидит в кресле ко мне спиной. Из-за высокой спинки видны только локоть одной руки на подлокотнике и предплечье второй, свисающей со стаканом тёмного алкоголя, зажатой в пальцах.

Ночь. Вивальди. Виски.

Его способ расслабиться?

У меня для тебя плохие новости, Ярослав Юрьевич, это вряд ли поможет.

Я подхожу ближе в надежде, что он уснул. Вижу на столе пульт от стерео, беру его и выключаю музыку.

— Какого чёрта? — слышу недовольное, а потом кресло поворачивается.

Впервые вижу Нажинского таким несобранным. Волосы всклокочены, рубашка небрежно расстёгнута на несколько верхних пуговиц, рукава засучены. Ярослав кажется помятым и уставшим. Во отсутствующем взгляде хмель.

— Сейчас два часа ночи. Ты теперь живёшь не один, помнишь? — складываю руки на груди.

Я переступаю с ноги на ногу, когда буквально физически ощущаю его взгляд, которым он медленно проходится по мне сверху вниз, а потом обратно. Будто ощупывает, отчего мне хочется плотнее запахнуть халат.

— Не один… — тянет и хмыкает иронично. — Я всегда один, София. Всегда…

Ярослав обращается ко мне, но возникает ощущение, что предназначены эти слова не для меня.

Он одиночка. Я это почувствовала ещё тогда, когда стажировалась. Человек, никого не подпускающий к себе, в своё личное пространство. Понимал ли он сам, что его ждёт, когда заявился к нам с Ромкой в Элисту? Осознавал ли, что так или иначе, как бы он ни пытался прогнуть нас под свой мир и свой уклад, жизнь его неминуемо изменится?

Вряд ли.

— Ярослав, мне очень жаль, что у тебя было сложное детство, — снова лезу не в своё дело, за что тут же готова отругать себя.