Яма (СИ)

Но в то же время слышал все, что происходило в реальности: монотонную работу климат-контроля, периодическую вибрацию телефона, далекий и приглушенный рокот газонокосилки. Управлял своими мыслями. Перебирал и отсеивал приходящие в забытье картинки.

Он о ней, конечно же, забыл и думать. Поначалу тянуло взглянуть. Проверить, смотрит ли она в его сторону. Узнать, каким будет ее взгляд: холодным, злым или тем самым, который наиболее его баламутил, — смущенным.

Перекрыл свои желания. Переключился.

Потом, ясное дело, само отпустило. Не замечал ее уже по привычке. Иногда чувствовал, что где-то рядом, но глазами не искал.

Временами рвался что-то о ней написать. Целые строфы помимо воли формировались в голове, некоторые слова на языке висели, пальцы зудели взяться за карандаш. Много чести для нее! Все в утиль, без сожаления.

Записи Града никто никогда не читал. Он их исключительно для себя делал. Сам же никогда не перечитывал, что называется, выплеснул и забыл. Столько этих потрепанных тетрадок в столе сохранилось, хватило бы, чтобы при желании отследить всю его бессмысленную жизнь. Прежде никогда не стыдился подобного рвения, зато о злобной мурзилке вдруг стало неловко даже думать.

Ни строчки. Ни слова. Баста.

Он не какой-то там Киркоров, чтобы сочинять сопливые рифмы о своей ненаглядной плюшке.

""Не твоей…""

""Не моей…""

""Не моя…""

""Не моя Республика…""

Она ему не нравилась, если разбирать зависший вопрос досконально. Все возникшие реакции случились на гребаном подсознании. Ничего более, казалось бы… Только, если углубиться в дебри человеческой психологии, в обособленный мир Градского, что может быть сильнее?

""Как такое вообще может быть?""

Нет, ничем серьезным эти ощущения не могли являться.

Почему ему это не нравилось?

Причин нашлось множество, и в то же время ни одной убедительной. Не нравилось, и все — остановился на этом."

"В принципе перестал что-либо записывать, опасаясь того, что эта самая ""ненаглядная плюшка"" самовольно прорветься в рифмы и тексты.

Проспал ""белый"" день, а вечером его растормошила мать.

— Сережи… Сережик, проснись.

Открыв глаза, повернулся на звук ее голоса. Растирая лицо руками, глубоко вдохнул, словно во сне не дышал вовсе.

— Что случилось, мам?

Мелькнула мысль, что она обратно начнет канючить по поводу царапины на лбу. Если у нее не получится преодолеть свое бестолковое волнение, придется ехать к хирургу.

— Горе у нас, — с дрожью в голосе сообщила мать.