Яма (СИ)

— Стоять, мать твою! — рявкнул в спину, когда Доминика уже в дверную арку вошла.

29.2

— Стоять, мать твою! — рявкнул в спину, когда Доминика уже в дверную арку вошла.

Планомерно перевел дыхание, чтобы не выглядеть, как зверь, когда она обернется. Успех был не слишком значительным. Благо, и она повернулась не сразу. Вероятно, тоже собиралась с силами, чтобы снова встретиться с ним, мудаком, лицом.

А когда развернулась… Застыли, без слов глядя друг другу в глаза. Для нормальных людей повисшая пауза была бы непонятной. Для них — очевидной. Глазами сказали то, что пока не решались озвучить вслух.

"Первым завибрировал оставленный на комоде телефон Градского, а пару секунд спустя модальным джазом ""отозвалась"" маленькая черная сумка Доминики. Но ни ей, ни ему уже не было дела до всех, кто пытался достучаться к ним из внешнего мира. Не отреагировали, даже не поинтересовались именами абонентов. Эти звонки лишь подбросили им обоим эмоций. Ревность выжигающими волнами прошлась по периметру гостиной, словно по полю боя.

— Ты специально надо мной издеваешься? — отдышавшись, посмотрела на Сергея с упреком.

""Нет, потому что ты родила ему сына!""

— Послушай меня и, будь добра, прими к сведению, — притормозил, чтобы немного приглушить грубость в голосе. И без того взглядом еще слишком жестил. — Все, что будет сегодня, только между нами. Забываем обо всех левых личностях. Оставляем в этой гостиной. Дальше — только ты и я, — проинструктировал Нику ледяным тоном.

Дождался ее неуверенного кивка, прежде чем бросить уже на ходу:

— В спальню идем.

— Может, сбавишь обороты своей ярости? — прилетело ему в спину.

— Обязательно. Разденешься — я сбавлю.

В спальне Доминика пыталась протестовать, когда он включил часть точечного потолочного освещения и бело-красную подсветку на стене у изголовья.

— Оставим. Хочу тебя видеть.

— Ладно, — едва слышно отозвалась она.

Приглушенный свет не перегружал зрительное восприятие, напротив, создавал интимную обстановку, деликатно выхватывая из темноты исключительно большую прямоугольную кровать. Оставшаяся часть комнаты теряла какие-либо очертания в приятном сумраке.

— Иди сюда.

— Сейчас.

По шелесту ткани понял, что она повторно раздевается.

Под куполом завораживающей тишины тонкий стук ее каблуков отразился, словно выверенная атакующая дробь. В освещение попали сначала стройные загорелые ноги, затем — округлые бедра и впалый живот, роскошная высокая грудь, выпирающая ключица, напряженная шея… Ника остановилась, когда приглушенный красный свет высветил из сумрачного облака ее подбородок и пухлые губы, оставляя за чертой видимости глаза.