3
0
Она вздрогнула.
А затем напряглась буквально всем своим существом. Однако, невзирая на скованное очевидной неловкостью тело, еще пыталась перед ним задираться.
— Градский, зачем ты мне говоришь это? Разве я тебя о чем-нибудь таком спрашивала? Не хочу я ничего обсуждать. Не за этим пришла.
— Тогда уходи.
В ее глазах отразилось нехилое удивление.
— А как же твое ""тебя хочу""? — машинально, совсем как прежде, спародировала его грубую манеру речи. — Если я скажу, что тоже хочу, откажешь? Дома мне не хватает,
— голос упал до отрывистого шепота. Стыд поддернул щеки ярко-розовым румянцем, но взгляд она не отвела.
— изобразила в воздухе кавычки, как для обычной иронии, слишком остервенело.
Градский усмехнулся. Но не потому, что ему стало смешно. Отнюдь нет. Он разозлился, за каких-то несколько секунд разогнался до максимума.
Свирепо раздувая ноздри, ощутил какую-то варварскую потребность домучить Доминику. Желал, чтобы она не частично, полностью сломалась. С головой под лед ушла, отдаваясь ему не только телом, но и душой.
— Выбрала этого хрена в мужья — терпи, — жестоко продолжал давить, нащупывая границы дозволенного.
Отразившиеся на ее лице злоба и суматошные колебания почти заставили Сергея взять свои слова обратно. И вместе с тем спровоцировали сумасшедший выброс адреналина в его крови.
— Ладно, — гордо вздернула подборок. — Прости, что побеспокоила.
Уж этого ок никак не ожидал. Прежняя Кузнецова на полпути не сдавалась.
Уводя взгляд в сторону, она сдернула со спинки дивана платье. Ловко набросила его на тело. Торопливо произвела все те же манипуляции, что и восемь-десять минут назад, только в обратном порядке.
""Обиделась…""
Ну да, она-то рассчитывала, что он ее сам, как раньше, аккуратненько разложит и приласкает.
Одно затянувшееся мгновение, несоизмеримое с временной шкалой, Сергей сохранял полную неподвижность, бесконтрольно отсчитывая лишь гулкие удары протестующего за ребрами сердца. Он должен был ее отпустить, сделать все правильно. Позже… Все будет. Безусловно. Она еще будет ему принадлежать. Это неизбежно.
Ничего не изменилось.
Принял решение: завтра, после Николаева, он отправится к ним с Савранем домой.
Поступал правильно, как мужчина.
Отпускал.
Тяжело. Больно. Мучительно. По живому отрывал.
""Куда она сейчас пойдет? Что будет делать? С кем?""
""*баный насос!""
Грудь Градского высоко поднялась и медленно, словно на внутреннем изломе, опустилась. Тело в спешке трансформировалось: наполняясь колоссальным напряжением, увеличилось в объемах и забугрилось стальными мускулами.
