3
0Хотя, казалось, куда больше?
Инстинкты подстегивали задавить конфликт силой.
Перестал мыслить линейно, стал выхватывать фрагментарно. Ловил ситуацию точечно, словно разлетевшиеся и повисшие в воздухе пазлы, не в состоянии собрать и полноценно оценить картинку.
Молчал. Она тоже молчала, но взглядом будто кричала, требуя от него каких-то действий.
""Каких, мать вашу???""
— Что ты от меня хочешь? Скажи мне, бл‘дь, что я должен сделать? Я сделаю.
Выгорел едва ли не до пепла, когда она вдруг ляпнула:
— А чего ты так расстраиваешься, Сережа? Подругой больше, подругой меньше… У тебя вон сколько еще в городе остается.
— Ты че, бл*дь, озверела, таким разбрасываться? — буйный душевный протест по децибелам вышел мощным ревом.
Так Градский ни разу за всю свою жизнь не звучал. Не приходилось. Он и ребенком- то никогда не срывался на крик.
""Долбаная Плюшка…"""
"За одно лишь обесценивание их общего ""вместе"" хотел ее придушить и туда же — в озеро.
— Каким таким? Каким, Сережа? Что не так сказала?
— Что не так? Какие, бл*дь, подруги? Ты, мать твою, о чем, вообще? — прохрипел с той же безудержной силой, ощущая, как изнутри его рубает на мелкие куски.
Дальше — хуже. Чувства рвались грубыми матами. Он и выдохнул их — единым отборным сердитым потоком. А после, резко выдохнув, отступил немного назад, опасаясь того, что все-таки свалит девушку за перила. На ее бледной переносице заметил красные отметины. Давил, мать его, с таким остервенеем, что отбился регулятор бейсболки.
— Ну, ты и козел, Сережа, — сглатывая и краснея, как маков цвет, прокомментировала его выступление Ника.
Он в ответ припечатал ее взглядом. Оторвать его от ее глаз просто не получалось, пока собственные не заслезились. Тогда опустил воспаленные веки, останавливая взгляд на ее тяжело и отрывисто вздымающейся груди.
— Сережа, дай пройти, — повторила демонстративно спокойным тоном. — Раз мы все выяснили, давай расходиться. Сейчас гроза начнется. И вообще, я хочу спать. Мне еще утром на рынок заехать нужно.
— Ты на серьезе сейчас вот это все мне говоришь? — снова поднялся взглядом к ее лицу.
— Мой отъезд, Сережа, не обсуждается, — это сдавленное, едва слышное восклицание наряду с ее мокрыми глазами еще много ночей ходило ему по голове.
В свете лунного диска увидел, как по щеке Кузи скатилась блестящая крупная слеза, и вдруг завис на этой капле, словно не догоняя, откуда она там взялась. Коснувшись горячей щеки, поймал ее пальцами.
— Не плачь.
— Я не плачу, — судорожно всхлипнула. — Это дождь, — вибрация дрожи на выдохе.
