\

Но прибыть все-таки посчитала необходимым, чтобы меня поздравить лично.

С ней хоть какой-то позитив получился. Правда, совсем не тот, на который я рассчитывал. Мужа Сигрид оставила контролировать их Совет. И, признаюсь, совсем мне в голову не пришло, что сделала она это не только для того, чтобы не оставлять племена оборотней без разумного управления.

Одинокая красавица, мать моего сына, хотя он и считается продолжателем рода Хольмага, и мы, по сути, вдвоем в горном шале (жить у меня в замке Сигрид традиционно не захотела — тесно оборотням в каменном мешке). Такая вот ситуация сложилась.

"— Ты не думай, Ричард, — произнесла Сигрид, поправляя на нас обоих одеяло, когда мы, наконец, угомонились. — То, что ты женат на моей дочери, не страшно. У нас раньше было принято и на родных сестрах жениться, и мать вместе с юной дочкой брать в жены. Погиб твой друг — позаботься о его семье. А как это сделать проще всего? Возьми в свой дом. А в качестве кого, чтобы принятые какими-то правами обладали? Вот как-то так все и было. Это потом, когда большие войны ушли в прошлое, этот обычай забылся.

Последний аргумент Сигрид сразу напомнил мне ситуацию с Изабеллой, которая мне не изменила, но подход, что «мужу знать не обязательно», присутствовал и там. Мне ведь еще надо вынести окончательное решение по ней и Рагнхильде. Тяну пока, но уже пора бы что-то им обеим объявить.

А дальше все пошло по уже накатанной дорожке.

— Нет, нет и еще раз нет, Ричард, — вскинулась Сигрид, едва я заикнулся о единой империи всех рас и вассальной присяге. — Никогда мой сын (сразу стал ее сыном, единоличным, не моим уже) не даст клятву верности сыну Изабеллы. Даже если он сам захочет это сделать, ему другие вожди не позволят. Пойми. Он со временем станет только верховным вождем. Первым среди равных. Не королем, который может приказывать своим подданным, а выбранным предводителем. Это совсем другое. Да и не захочет никогда Хольрик кому-то подчиняться. Еще совсем ребенок, а уже упрямый и своевольный.

Последней каплей стало явление ко мне в рабочие покои, где я мучительно думал, как же мне мою разношерстую (почти в буквальном смысле этого слова, если учитывать оборотней) империю обустроить так, чтобы она не то, что не развалилась, как когда-то у Александра Македонского, а хотя бы для начала обрела единство, Гру.

Гномка уже давно была не той наивной девушкой, которую я учил во имя спасения расы гномов искусству любви.