Двум смертям не бывать

В кои-то веки нормальный человек нашелся, а то слова поперек молвить боятся. — Она помолчала, теребя косу, снова откинула ее за спину. — А что такое дог-ма-ти-чес-кое богословие?

Эдгар закашлялся:

— Это мы изучать не будем.

— Почему? — изумилась она.

— Ну…

— Ясно. Волос долог, ум короток, так, кажется, у вас говорят?

Примерно так Эдгар и думал — но не признаваться же в этом. Узнавать, какова принцесса в гневе почему-то не хотелось.

— Видишь ли… — осторожно начал он. — Судить будут прежде всего по твоему поведению и твоим речам — а я, право слово, не уверен, что где-то, кроме стен университета можно обсуждать догматическое богословие.

Так что, если ты знаешь катехизис, я бы начал с того, как правильно вести себя в храме, исполнения церковных таинств и жития святых. И, собственно, самого священного писания. А там видно будет.

— Писание я прочитала. Но ты прав, — поразмыслив ответила она. Глянула на солнце, заерзала. — Ладно, об этом завтра. Пора собираться на этот пир, чтоб его.

— Он скоро?

— Нет. Но наряд и прическа… — она махнула рукой, в который раз откинула косу.

 — Да, чуть не забыла: как тебя звать?

— Эдгар.

— Хорошо. Тогда до вечера, Эдгар.

Она юркой белочкой скользнула меж ветвей, помахала рукой и вприпрыжку помчалась вдоль стены замка.

Эдгар рухнул на кровать, застонал. Нет, воистину, только с ним могло случиться что-то подобное. Хмыкнул: никакого вожделения, значит? А кто не так давно таращился на торчащие сквозь рубаху пуговки сосков? Он долго и прочувствованно выругался. Похоже, остаток вечера придется провести в размышлениях о грехе гордыни.

Здравствуй.

У меня все не как у людей — то неделями не пишу то, вот, два письма подряд. И кто знает, которое из двух придет первым? И придут ли вообще. К вам стремится все больше служителей церкви, и на монастырских гонцов тоже можно положиться — но тяготы путешествия есть тяготы путешествия, и до цели добирается далеко не каждый. Впрочем, я ведь хотел рассказать не о том. Кольчуга."

"Итак, отступать было поздно — после учиненного скандала оставалось лишь идти до конца, все равно кругом виноват. Впрочем, мне не привыкать быть кругом виноватым — так было, сколько себя помню.

Сдается мне, я был виновен уже в том, что родился, став вечным источником треволнений матери. Так что проступком больше — проступком меньше… жаль, что я понял это только сейчас, а еще больше жаль, что так и не могу оставаться безучастным к ее слезам — а весь вчерашний вечер мать прорыдала у меня в комнате, рассказывая, как она волновалась, когда я вдруг исчез, вот так, без предупреждения. «Обещай, что не будешь больше так меня расстраивать».