11
0Уложив ее на тахту, Петр заглянул в косящие глаза и сжал так, что, — казалось, кости Гали не выдержат. Галя не отвечала. Она не мигая следила за Ерожиным своими синими глазами и, казалось, наблюдала за ним со стороны. Эта ее безучастность еще больше раззадоривала Петра.
Телефон зазвонил в самое неподходящее время. Галя не отреагировала. Это звонил не ее телефон. Звонок раздавался из кармана ерожинского пиджака. Петр отвалился от девушки, но не вставал. Звонки не смолкали. Он пересилил себя и, подойдя к стулу, вынул трубку.
— Ты куда запропастился? Испугался, что станешь папочкой, и исчез? — Надя пыталась шутить, но голос у нее был грустный.
— Я застрял в Нижнем Новгороде, — стараясь казаться естественным, ответил Ерожин.
— У тебя все в порядке? В тебя никто не стрелял, не брал в заложники? А то приеду выручать…
— Нет, моя хорошая девочка, у меня все в порядке. Если погода позволит, завтра вечером буду дома, — пообещал супруг и, убрав трубку в карман, присел на тахту. Галя лежала молча, затем уселась на тахте и, обхватив колени руками, рассмеялась. Ерожин не реагировал.
— Что, козлик, стыдно? — спросила Галя и погладила Ерожина по спине. Петр молчал.
Галя перестала смеяться. — Ну почему вы, мужики, все такие гады? — Раздражения в ее словах не было, скорее сквозила тоска.
— А вы? — Ерожин спросил, чтобы не молчать. Ответа он не ждал. Но девушка ответила.
Ответила не сразу. Она встала, щелкнула зажигалкой и, пустив дым, вернулась на тахту:
— Мы слабые. Когда нас бросают, мы ищем, к кому бы, притулиться. Нам простительно, а вам, сильным и самостоятельным, нет. Вы все паршивые кобели. Ты не обижайся, я без злости. Просто мерзко.
30
Серафима Аркадьевна Блюм после разговора с сыщиком из дома не выходила. С гибелью постояльца нужда в праздничных обедах отпала, и походы на рынок стали ни к чему. Да и на пенсию особо не разгуляешься. За рояль женщина после гибели горца не садилась. Последние два года она играла часто, но играла для него. Анвар чувствовал каждую ноту, каждый музыкальный нерв Такой слушатель не мог не вдохновлять исполнителя, и Блюм играла вдохновенно.
«Скорее всего я до весны не дотяну», — глядя через стекло на заснеженный сад, думала пожилая женщина. Она больше не ждала цветения сирени. Жить стало нечем. Сумерки давно опустились, а она так и сидела, не зажигая света.
«Как жаль, что никто не записал его, — качала головой Серафима Аркадьевна, вспоминая игру Анвара. — Ушел из жизни большой музыкант, и ничего не осталось. А скольким людям он бы мог подарить радость». Потом она с гневом размышляла об убийце своего постояльца. «Какой же это злой и черствый человек», — думала женщина, и сердце ее наполнялось горечью.
Телефон в доме молчал. Раз в неделю отзванивала Анна Степановна.
