Дело двух Феликсов

Нестор Васильевич вспомнил о штурмовиках Гитлера, о которых говорил ему Бокий. Сразу после пивного путча штурмовые отряды запретили, но теперь, похоже, снова легализовали. Прочие пассажиры косились на них недоброжелательно, но вслух претензий никто не предъявлял. Неудивительно — на выборах тысяча девятьсот двадцать четвертого года нацисты вошли в состав рейхстага, следовательно, были теперь совершенно официальной политической силой.

Нестор Васильевич подождал, пока на ближайшей станции коричневые отправятся в буфет, и сам пристроился за соседним столиком, попивая кофе.

Загорский расслышал, что старшего среди них, белобрысого, коротко стриженного парня лет двадцати пяти они зовут «группенфюрер», и убедился, что был прав: в поезде ехала низовая ячейка коричневорубашечников во главе с руководителем. Однако значило ли это, что они явились сюда по его душу? По некотором размышлении Загорский решил, что, конечно, нет. Фашистов было слишком много, они не скрывались, вели себя шумно и даже вызывающе. И, наконец, они были одеты в униформу штурмовиков, что сразу привлекало внимание. Вряд ли налетчики стали бы так назойливо мозолить глаза всем вокруг."

"Можно было со спокойной душой отправляться в купе к Мезенцеву. Однако Нестор Васильевич по старой привычке доходить, как он говорил, до геркулесовых столбов, решил сделать еще один шаг вперед. В конце концов, если штурмовики не враги, они вполне могут стать союзниками. Вероятно, будь на его месте Дзержинский, Бокий или любой почти чекист, они бы побрезговали общением с этим отребьем. Но профессия научила Загорского не быть слишком щепетильным.

Нестор Васильевич отставил в сторону чашку с кофе, одернул пиджак и подошел к столику, за которым столпились штурмовики. Поднял руку вверх, выставив ладонь вперед, сказал негромко:

— Хайль![27]

Лица беседующих юнцов на миг окаменели, но уже спустя секунду они пришли в себя и отвечали нестройно, вразнобой: хайль… хайль! Рук, однако, поднимать не стали, отметил про себя Загорский, стесняются пока. Что ж, это, может быть, и к лучшему. У них, вероятно, еще не кончился романтический период опьянения национал-социализмом.

С такими проще разговаривать.

— Позвольте представиться: Франц фон Браун, авиатор, — сказал Загорский, улыбаясь обаятельно, но строго. — Не мог не подойти и не поздороваться с молодыми патриотами Германии.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что партайгеноссе Браун — непростая штучка. Оказывается, он не только был авиатором-любителем, но и сидел в одной тюрьме с самим Адольфом Гитлером — как раз по делу путча тысяча девятьсот двадцать третьего года, который бюргеры прозвали пивным.