Арвары. Книга 2. Магический кристалл

И тогда император решил скрывать палец, пока не отрастет на полную величину, но как-то утром с ужасом увидел, что он по размерам чуть ли не вдвое перерос тот, что оставался целым на левой руке!

И именно в этот день Гавардал сообщил, что вот уже неделю ко дворцу приходит некий странствующий монах и просит, чтоб император принял его с важным известием, смысл коего может изложить лишь августейшему уху.

Первосвященник сразу никого не впускал к императору, подолгу выдерживая даже иноземных послов, дабы не избаловать их слишком легкой доступностью, и недельный срок говорил о настойчивости неизвестного странника.

Лишенному прямой связи с миром Юлию был любопытен всякий приходящий человек, но стоило проявить хотя бы малейший интерес, как Гавардал никогда бы уже не допустил посетителя. Тут же император ощутил, что отросший палец и появление монаха как-то связаны между собой, и потому надо было отвлечь внимание понтифика. Он вынул руку из-под одеяния и показал Гавардалу.

— У меня вырос палец! Чернокожий первосвященник отпрянул.

— Его придется отнять, ваше величество!

— Почему?!..

— Это палец дьявола! То, что отчленено, без его вмешательства не может вырасти! Тем более таких размеров!

— А если это господь вернул мне утраченное?

— Господь возвращает утраченное лишь на небесах!

Император был разочарован, однако спорить не стал и с сожалением спрятал руку.

— Я впущу странника, — чтобы утешить его, пообещал понтифик. — На четверть часа. А пока приготовлю нож и золу сандалового дерева.

Юлий удалился в небольшую убогую келейку внутри дворца, где вел приемы, показывая, каким аскетичным и воздержанным должно быть существование могущественного владыки Середины Земли.

И только опустился на скамью, как на пороге возник этот странник.

— Узнаещь меня, август?

Император вгляделся в небритое, изнеможденное лицо старика с веревкой на шее и по привычке, оставшейся со времен болезни, отрицательно покрутил головой, хотя голос странника и манера обращения были чем-то знакомы.

— Меня зовут Лука, — признался он, снимая с шеи петлю. — Я бывший консул… Пришлось обрядиться в монашеские одежды, иначе бы меня никогда не впустили к тебе, август.

Луку Юлий велел прогнать из дворца вскоре после того, как казнил трех приведенных им египетских лекарей, оказавшихся бесполезными.

— Неужто это ты пришел, Лука? — угрюмо спросил император, скрывая радость.

— Ты стал велик и могуч, август, — совсем недипломатично усмехнулся бывший дипломат, сбрасывая черную хламиду. — И тебя тоже трудно узнать, потому что и ты состарился.

— Да, мы оба немолоды… Где ты ныне обитаешь, Лука?

— В провинции твоей, август. Вдали от Ромея и великих дел, среди книжников и фарисеев Иудеи.