Аптекарский огород попаданки

Сестра Анна обернулась, её взгляд был суров, но в нём мелькнула искра сочувствия.

— Идём, Александра, — сказала она тихо. — Не бойся.

Но я боялась. Не их — отца или Ставрогина, — а того, что они могли отнять у меня всё: мою свободу, мою цель, мою надежду найти В.Б. и узнать правду о Николаше. Я заставила себя сделать шаг, затем ещё один, и вот уже стояла перед ними, чувствуя, как их взгляды жгут кожу.

— Здравствуй, Александра, — начал отец, и голос его был тяжёлым, как камень. — Вот и свиделись. Пришлось приложить немало усилий, чтобы отыскать тебя. Однако довольно.

Я посмотрела на него, на его усталое лицо, на бакенбарды, которые теперь казались ещё более седыми. В его глазах была смесь гнева и боли.

— Папенька, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это исключено. Я не могу уехать. Я нужна здесь. Моё место здесь.

Ставрогин кашлянул, привлекая моё внимание. Его лицо, как всегда, было гладким, почти красивым, но в улыбке сквозила фальшь. Он говорил мягче, чем обычно, словно подстраиваясь под присутствие отца, но в его тоне чувствовалась сталь.

— Александра Ивановна, — начал он, чуть склоняя голову.

— Достойная жизнь? — переспросила я, чувствуя, как гнев поднимается во мне, как горячая волна. — Вы называете достойной жизнь в клетке? Замужество с вами, Арсений Фомич? Я не желаю этого. И не желаю возвращаться.

Отец нахмурился, его брови сдвинулись, и он шагнул ближе.

— Александра, — сказал он, и голос его стал резче. — Ты забываешься. Я твой отец, и моё слово — закон. Ты едешь с нами, и точка. Хватит твоих глупостей с наукой, с этими… письмами, — он кивнул на мои руки, которые я прижимала к груди. — Ты позоришь семью!

Я отступила на шаг.

— Позорю семью? — переспросила едко, и голос мой задрожал от ярости. — А вы, папенька, не позорите её, продавая меня Ставрогину, как товар? Вы думаете о долгах, о деньгах, но не обо мне! Я не вещь, чтобы мной торговали!

Ставрогин нахмурился, его улыбка исчезла, но он всё ещё старался говорить мягко, хотя я видела, как его пальцы сжались в кулак.

— Александра Ивановна, — сказал он, — вы несправедливы. Я предлагаю вам защиту, достаток, будущее. Ваш отец лишь хочет, чтобы вы были счастливы. Не заставляйте нас прибегать к силе.

— К силе? — я почти рассмеялась, но смех был горьким, как полынь. — Вы угрожаете мне? Здесь, в госпитале, где люди умирают за честь Родины? Да как вы смеете?

Отец ударил кулаком по ладони, его лицо покраснело.

— Довольно! — рявкнул он.