1
0? Как эти письма дошли до меня?
Мысли путались, кружились в голове, как осенние листья на ветру. Ничего не складывалось. Это всё не могло быть правдой."
"— И что же с ним стало? — спросила я, и голос мой дрожал так, что я едва узнавала его.
Алексей помрачнел, и я увидела, как тень легла на его лицо. Он отвёл взгляд, словно вспоминать это было больно.
— Это было под Самаркандом, — сказал он. — Летом семьдесят четвёртого. Мы тогда в рейд ходили, на караванные пути. Бухарцы напали неожиданно. Ночью. Всё смешалось: крики, выстрелы, кони ржут. Я сам еле выбрался, пуля в плечо попала.
Я молчала, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Пропал без вести…
Не погиб, а пропал.
Это было даже хуже, чем смерть, потому что оставляло надежду — тонкую, хрупкую, как стекло, но такую мучительную.
Я вспомнила, как отец получил известие о Николаше. Как он сидел в кабинете, сгорбившись, с пустыми глазами, сжимая в руке письмо от командира полка. «Признан погибшим», — было написано там.
И мы все смирились с такой участью. Но что, если Николаша жив? Что, если он всё ещё там, в Самарканде, в плену, или… или где-то ещё?
— Но вы сказали, — начала я, цепляясь за его слова, — что другие возвращались? Те, кто пропал? Когда? Кто?
Алексей кивнул, и в его голосе появилась искра надежды.
— Да, сестрица. Бывало такое. Недавно, весной этого года, двое наших вернулись. Их тоже в плен брали, но они сбежали. Рассказывали, что их в горы увели, в кишлаки. Там держали, заставляли работать. Но они выждали момент и ушли.
Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.
Мой Николай… жив?
Это звучало как бред, как сказка, в которую невозможно поверить. Но я хотела верить. Хотела так сильно, что оттого становилось больно.
А что, если В.Б. — это и есть он? Что, если это Николаша писал мне письма, присылал книги, поддерживал меня, пока я думала, что он мёртв? Но почему не открылся? Почему не вернулся? Инициалы… В.Б. Не Николай Демидов. Мысли кружились, путались, и я чувствовала, как голова идёт кругом.
— Сестрица, — сказал Алексей, и в его голосе было беспокойство. — Вы… вы бледная. Вам нехорошо?
Я покачала головой, хотя он был прав. Мне было нехорошо. Мне было страшно, больно, и в то же время я чувствовала, как надежда, эта коварная, жгучая надежда, оживает в моей груди.
— Это… мой брат, — сказала я наконец, и голос мой был хриплым, почти чужим. — Николай Демидов — мой брат. Я думала, он погиб. Все думали, что он погиб.
Алексей смотрел на меня, и его глаза расширились от удивления.
