Тайная жена

 – Но как было иначе тебя остановить, сумасшедшая ты девчонка? А если бы кто-то услышал, как ты враз открываешь все тайны, которые навлекли проклятие на Маккол-кастл, которые стоили жизни Алистеру, а может быть, и не только ему? Слава богу, в коридоре никого не было. Может, все и обойдется. Но теперь к страху, который я и так испытываю ежечасно и ежеминутно, к страху, что я не успею отомстить за Алистера, примешается еще и страх за тебя, за твою жизнь. Ох, будь я проклят, ну зачем я принудил тебя сюда приехать?! Но я и не предполагал, что все плохо, что все так безнадежно запутано! И как это тебе удалось до всего дознаться, скажи на милость? А, Марион?

Не слыша ответа, он заглянул ей в лицо, и голова Марины безжизненно упала на его плечо.

Марина попыталась моргнуть в знак того, что слышит его, но и этого сделать не смогла. Трижды волна ярости поднимала ее сегодня – и трижды оставляла в изнеможении. И вот теперь она окончательно обессилела – всё, ей даже кажется, что ее вовсе нет на свете.

– О господи, дитя мое, да ты, кажется, опять норовишь лишиться чувств? – укоризненно произнес Десмонд, и Марина вяло удивилась: только еще норовит? Да ведь она уже давно без чувств, а может быть, и вовсе умерла.

 – Ну что же мне с тобой делать, милая моя девочка? А ну-ка…

Вскочив, он поднял Марину с полу и снова положил на кровать. Взял из шкафчика другую рюмку, наполнил коньяком из бутылки, которую нашел где-то на полу. Поглядел на Марину, но в сомнении покачал головой и сам осушил рюмку одним глотком. А потом вдруг склонился над Мариной и припал к ее губам.

Губы его были влажны и горьки. Она успела осознать это, и в ту же минуту его язык проник меж ее губами, принудив их раскрыться, а вслед затем ее рот наполнился жгучей жидкостью.

Марина вздрогнула, едва не поперхнувшись, когда коньяк хлынул ей в горло, и вынуждена была торопливо сглотнуть. «Так вот что он имел в виду…» – мелькнула мысль. В то же мгновение Десмонд отстранился от нее, и Марина испытала приступ мгновенного, ошеломляющего одиночества, но тут же поняла, что он оторвался от ее губ, чтобы сделать новый глоток. И когда коньяк попал ей в горло, она мгновенно проглотила его и, прежде чем Десмонд отстранился, сжала губами его язык, присосалась к нему, не желая прерывать этого блаженного слияния их ртов.

Ощущение, которое она испытала, когда Десмонд издал хриплый, горловой, мучительный стон, было подобно глотку живой воды. О нет, не коньяк вернул ей силы, а этот стон подавленного, рвущегося на волю желания!

Марина обхватила его плечи, стиснула, оплела ногами, отчаянно боясь, что он рванется, совладает с собой…

Он не рванулся, но лежал неподвижно, безучастно. Марина поняла, что гордость ожила в нем. Гордость и презрение.