Тайная жена

Словно бы некая неведомая сила влилась в ее руку, отвесившую ему такую пощечину, что он отшатнулся и едва устоял на ногах.

– Вы меня с кем-то путаете! – прошипела Марина, не помня себя от ярости, которая удесятерялась тем, что она вспомнила, какие непристойные мысли посещали ее относительно Хьюго. Теперь она готова была проклинать себя за постыдную похоть, и это презрение к себе лишь усиливало ее презрение к Десмонду. – Хоть я ваша тайная жена, однако же не обзавелась еще вашею фамильною чертою: страстью сношаться с простолюдинами!

Десмонд качнулся, схватился за край стола, чтобы не упасть, и глаза его так сверкнули, что Марина поняла: он тоже в ярости – в такой ярости, что едва способен владеть собой.

И вот-вот бешенство вырвется на волю, и тогда ей несдобровать! Но Марине уже было море по колено. Какая-то безумная отвага, шалая дерзость кружили ей голову, несли; ей почудилось вдруг, что она, как птица, взвилась над Десмондом и норовит клюнуть его побольнее, побольнее… причиняя муку, горе себе, но наслаждаясь и его мучениями.

– Да, да! Это ведь в ваших привычках! – усмехнулась Марина.

 – Вы ведь сочли меня крестьянкою, когда обольстили в бане, и потом, когда каждую ночь укладывали к себе в постель, разве не так? Да и все вы… Макколы! Ваш брат, тайно обвенчавшийся с Гвендолин и приживший с ней сына, ваш дядя, у которого любовница в деревне, ваш отец, так и не узнавший имени своего бастарда! В конце концов, Джессика, которая душу дьяволу продаст, лишь бы сделаться леди Маккол, всего лишь усвоила вашу манеру – ее и винить-то не за что! Но меня вы…

Все взорвалось у нее в голове. Стены встали дыбом и надвинулись на нее.

Что-то больно ударило в спину, и она обнаружила, что лежит на ковре, а щека горит и наливается болью.

Десмонд ударил ее! Она была так ослеплена яростью, что не заметила, как он набросился на нее и сбил с ног!

Мгновение Марина лежала недвижимо, и вдруг страшное, сухое рыдание сотрясло ее с головы до ног. Мгновенное, острое, мучительное воспоминание встало перед ней: еле живая от страха, глядя в зеркало, в котором дрожит огонек свечи, она бормочет: «Суженый, ряженый, приди ко мне вечерять!» И вдруг видит перед собою лицо, милее коего, кажется, не сыскать во всем белом свете.

Какой восторг, какое всепоглощающее счастье ощутила она, когда губы их впервые встретились! И вот чем кончилось ее «страшное гадание»: лютая ненависть, оскорбления, пощечины…

Что она наговорила ему? Как посмела? И что он… что он сказал ей?.. Все теперь кончено меж ними!

Это было горе, для которого мало слез. Они были ничтожны, всех слез не хватило бы, чтобы оплакать боль, невыносимую боль, пронзившую все ее существо.