1
0
Амулет абсолютного щита (если продолжу общаться с Санаду, если снова вернусь к обычным делам и службе, он может мне понадобиться) поддержать, если с магией станет хуже.
Но…
Это амулет дедушки.
Может, Санаду пошутил, это просто амулет абсолютного щита? Или…
«Хватит!» — архивампиры были уже достаточно далеко, чтобы Санаду не ощутил моего слабого колдовства. Я распахнула крышечку. Мне даже проверять не надо было, я узнала эту серебряную подвеску, её замысловатый на первый взгляд бессмысленный узор, но если посмотреть на него сбоку под углом сорок пять градусов — в переплетении линий отчётливо виден герб Сиринов: губы над опущенными перед ними мечами.
Я прикоснулась к ней магией — и ощутила такой знакомый отклик…
Плевать на всё, я выдернула подвеску из мягкого ложа и сунула в карман, а опустевшую бархатную коробочку смяла и спрятала в карман, чтобы потом уничтожить: мало ли какие заклинания на неё наложены, мало ли кто сможет считать с неё всполох моих эмоций.
Плевать кто что думает, амулеты мой дедушка делал прекрасные и надёжные, и если потребуется — я им воспользуюсь.
Решительно шагая к дворцу, я отмахнулась от мыслей и переживаний и почувствовала на себе взгляд.
У меня непроизвольно вылезла чешуя.
Глава 39
Как я относилась к сидящему в подвале человеку Тордосу?
Он раздражал меня тем, что раздражал Элора присутствием в сокровищнице.
Но в остальном я была к нему равнодушна. Да, из-за него пострадало множество существ, одарённые — наш щит и меч в предстоящей войне, но Тордос не единственный, кто не нашёл мужества противостоять Культу, кто ради семьи согласился на преступление.
Поэтому когда я входила в полумрак пустующей сокровищницы, для меня Тордос был просто очередным свидетелем-преступником по делу о культе Бездны."
"Магическая сфера тускло горела над обитателем сокровищницы. Человечек, скрючившись возле раскладной постели, стоял на коленях боком ко мне, молитвенно сжимал руки и беспрестанно бормотал:
— Великий дракон, помоги, Великий дракон, защити их. Великий дракон, забери мою жизнь, только спаси моих девочек, они не делали ничего плохого.
Он не прекратил молитву, даже когда я поставила поднос с едой на кровать перед его стиснутыми в молитвенном жесте ладонями.
Мужчина продолжал истово молиться.
В его голосе смешивались надежда и отчаяние, бескрайняя боль, но и яркие ноты любви, когда он говорил «спаси моих девочек», «мои девочки».
В тусклом освещении небольшой мужчина казался таким жалким, но его голос — в нём был океан эмоций, яркости и тьмы, возвышенности и уничижения.
