1
0
— Ну не хочешь, как хочешь, — Юдин равнодушно закрывает глаза, собираясь продолжить свой сон. — Время пять утра, спи, женщина.
— Ты! — моему возмущению нет предела. — Ты меня поимел? Пока я была в несознанке! Ты понимаешь, что это изнасилование?
— Марин, я не буду на тебя заявлять. Успокойся и спи.
Я захлебываюсь эмоциями.
— Почему это ты на меня должен заявлять?
— Потому что вчера именно ты настаивала на… э… как там было? «Страстных объятиях, пробуждающих вожделение», во?
— Чего? — луплюсь на Михаила оторопело.
Он поворачивается ко мне плечом и демонстрирует четыре четкие царапины, оставленные на его плече, походу, мной.
— Но я не дался.
Возмутительно!
— Мерзавец!
— Ты повторяешься, дорогая.
— А почему я голая? — наседаю я.
— Потому что кто-то вчера возомнил себя тигрицей и гонял меня по квартире, раздеваясь на ходу. Кстати, шмотки будешь собирать сама. Надо бы тебя за устпренный бардак в угол поставить.
Ну конечно! Аккуратист Юдин и суровое испытание для его психики — лифчик на полу. В угол он меня поставит! Ага, щаз-з-з!
И тут меня озаряет. Что задница у меня как-то странно побаливает.
— Ты, что? Меня… вчера… порол?
Юдин приоткрывает глаз.
— Белая горячка?
— У меня попец болит! Не отопрешься!
— Марин, ты вчера раза три на него упала, естественно, он болит!
Господи, я пьяная ворвалась к Юдину, пыталась его изнасиловать, расцарапала ему плечи и отбила себе жопу. Я думала, падать уже некуда, и тут со дна постучали…
— Я больше не пью.
Михаил хмыкает:
— Если в алкогольную завязку ты уходишь так же, как в сексуальную, то это гиблое дело.
— В смысле? — я с подозрением смотрю на самоубийцу.
— Ну вчера ты мне говорила, что объявила целибат, и сняла трусы…
Блядь.
Нет слов. Давненько я не хлебала такого позора.
И все из-за чего? Трех коктейлей! Или пяти… Но это не точно.
В норме, я могу выпить больше. Если не мешать текилу ни с чем.
Ладно, надо валить из этой синей избы. Работушку никто не отменял, а приводить себя в форму я буду долго. Капец, конечно. Так ведь можно и заслужить кличку «Баклажан», потому что вечно синяя.
В то, что я практически не пью, Михаил не поверит ни за что.
Я выползаю из кровати, обмотавшись одеялом, которое оказалось единственным, и тем самым обнажаю Юдина, не озаботившимся бельем.
— Вот скажи мне, — спрашиваю я. — Ты извращенец? Зачем ты лег без трусов со мной в кровать? Почему мы вообще в одной кровати? Я помню милый диванчик в гостиной.
— Во-первых, ты никак не могла угомониться в поползновениях к моему телу…
— А ты, конечно, не такой? — хмыкаю я.
— А во-вторых, я почти уговорился…
— Скотина! — дотягиваюсь и бью его подушкой.
