Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

Ярлык, который вешал на себя человек, из-за регулярного отвержения его среднестатистическим обществом.

— Чифир будешь? — предложил мне другой парень с перевязанной рукой и ногой.

— Нет, спасибо. Голова болит.

После того, как я отказался разделить совместное распитие чая, я скорее всего попал в категорию людей, к которым стоит присмотреться внимательнее. Они на время замолчали и заговорили между собой более тихо, чем разговаривали до этого. В палате повисло тягостное напряжение. Я разложил свои вещи на кровати и пошел на разведку: осмотреть окрестности и перекурить.

Здесь все напоминало ту первую пересылку, на которую я попал после Молькино.

Лица этих людей ужасно напоминали тех, кого я встречал там. Те же поцарапанные осколками люди, рассказывающие свои байки про ужасы войны. Но по сравнению с прошлым разом, который был всего три месяца назад, я мог и сам рассказать им много интересного и правдивого. Мы все находились в более-менее одинаковой жопе, но эта склонность к преувеличению и излишней драматизации в их рассказах раздувала эту жопу до размеров черной дыры, пожиравшей вселенные.

Хотя, если говорить, по справедливости, я сильно обобщал, и те, кто меня окружал сейчас в госпитале, были разными. Мой мозг, истощенный страхом и агрессией, замечал все самое плохое и старался игнорировать приятное и человечное.

— Они же тебе чифира предложили. Что ты на них взъелся? — стал рассказывать раненный в сердце психолог раненному в голову вояке.

— А чего они тут ноют? Не могу я это слушать больше.

На передке, эти зоновские рассказы надоели.

— Дай тебе волю и разрешение, и ты бы завыл. Но ты не можешь.

Ты законсервировал себя и меня вместе с собой. Замуровал в клетку маскулинности и пацанской бравады, которую ты немного путаешь с героизмом.

— Опять ты свою психологию тут разводишь? Пришел воевать — воюй! Нехер тут жалость распускать свою и заражать ей других.

— Да что тут страшного послушать этих людей и посочувствовать им. Мы же это умеем.

— Нет. Раскиснешь тут опять, а через неделю обратно по руинам бегать. Наша война еще не окончена!

Первые два дня я провел в одиночестве. Общаться и слушать героические истории про то, как тяжело им было, не хотелось.

А свои рассказывать не хотелось тем более.

«Эрик»

На второй день в курилке ко мне подошел паренек небольшого роста с голубыми глазами.

— Привет, «Констебль», — улыбаясь сказал он. — Ты меня помнишь?

— «Эрик»? — вспомнил я его позывной. — Живой?

— Я тут уже три месяца по госпиталям катаюсь. С того самого дня как мы зашли. Я всего три дня и повоевал.

— А как тебя ранило? — попытался вспомнить я. — Там такая куча-мала была… Я помню, что ты первый тепловизор приволок.