Штурм Бахмута, позывной «Констебль»

В голове всплыли кадры разговора Левченко и Шарапова из фильма «Место встречи изменить нельзя», где штрафник рассказывал своему бывшему командиру, как из-за черствости и ханжества сотрудника НКВД он попал в банду. Стало и без того еще более тоскливо и грустно от двойственного отношения к бойцам, которые отдают свои жизни за страну.

Мне сделали снимок и достали осколок, который я попросил себе на память. Добрый доктор, который меня осматривал и обрабатывал рану, с улыбкой вручил мне этот кусочек железа с рваными краями, который мог легко стать причиной моей смерти, если бы не встретил на своем пути черепную коробку.

Прилети он в глаз или в висок, возможно, он с легкостью бы пробил мне мозг, вызвав в нем кровотечение. Жизнь в современной войне зависит от случая и, конечно, от знаний военной науки выживания.

Меня перевезли в хирургическое отделение более отдаленного госпиталя, который находился где-то в Луганской области. Это было небольшое здание в несколько этажей с множеством палат, выкрашенных в зеленый цвет. Фасад его был обшарпан и не ремонтировался вечность. В каждой палате находилось несколько железных кроватей с панцирной сеткой, покрытых продавленными матрасами, на которых умерло не одно поколение больных.

Было такое ощущение, что я оказался на съемках фильма по рассказу Антона Павловича Чехова «Палата № 6».

Старенькая низкорослая нянечка повела меня в мою палату, где мне нужно было лежать и лечиться. Я на секунду остановился на пороге и оглядел комнату. В тускло освещенном помещении находилось три человека, которые сидели за столом и, специфически сутулясь, предавали друг другу «чифирбак».

— Привет, — поздоровался я.

 — «Констебль», из седьмого ШО.

Присутствующие по очереди представились, и я понял, что тут все «проектанты», как я и предполагал изначально.

— Ты Кашник? — спросил меня один из них.

— Нет. Но я делю людей не по таким понятиям. Для меня важно, мудак человек или боец, — спокойно ответил я."

"Я увидел, что они немного напряглись, и мои догадки подтвердились. Чем дальше мы оказывались от линии боевого соприкосновения, тем больше в людях начинали говорить их старые представления, с которыми они жили раньше. Я не был зеком и идентификации со мной у этих ребят было не много.

Я был для них Вэшником, а это было чем-то отдаленно напоминавшим совершенно другую «масть», которая не билась с их понятиями. И если в окопах это чуть-чуть сглаживалось близостью смерти и жесткой необходимостью воевать бок о бок, то тут эти представления о своих и чужих, вновь вылезали наружу, как со стороны государства, так и со стороны самих заключенных. В тех кругах, где я вращался раньше, у этого было четкое название — самостигматизация.