Фантом памяти

После того что я вспомнил, находиться здесь было почти физически больно.

- Поехали, - скомандовал я."

"Запирая дверь, я подумал, что закрываю на замок темный чулан, в котором остается отвратительное прошлое. Может быть, я вообще больше не вернусь сюда, уйду от Лины, разведусь с ней, оставлю ей этот загородный дом и начну жизнь сначала, с новой страницы. Женюсь на Елене... Да, с квартирой надо будет подумать, как поступить, а вот дом я точно оставлю Лине, ведь именно здесь я провел те дни после избиения, самые черные дни в моей жизни, и незачем мне вновь и вновь погружаться в эту атмосферу. Именно сюда приезжал тогда Борис, и воспоминания об этом кажутся мне еще более болезненными, чем воспоминания о четырех ублюдках, мочившихся на меня в летнем подмосковном лесу. И именно здесь, в этих стенах, на этих диванах и креслах, провел я страшную минувшую ночь, осознавая восстановившуюся в памяти реальность и ее последствия. Если правда, что тяжелые переживания и черные мысли имеют отрицательную энергетику, которая сохраняется в помещении надолго, то здесь, в этом доме живые организмы не имеют перспектив выживания. И я не буду больше здесь жить. Похороню здесь бывшего Корина и повезу в город Корина нового. Может быть, все-таки можно вырубить свой сад и посадить новые деревья и цветы? Высказать всем открытым текстом все, что думаю о них, разоблачить обман, разорвать отношения, повернуться и уйти. И начать все заново: завезти саженцы и растить новый сад.

Журналистка-Воробышек позвонила, когда мы были на полпути к Москве. Я даже не сообразил, кто звонит, когда она звонким голоском представилась.

- Это Лада Ланская.

По возникшей паузе она догадалась, что я не помню ее имени, и уточнила:

- Мария Владимировна сказала, что я могу связаться с вами напрямую.

- Ах да, конечно.

Вот же бывает, чтобы имя до такой степени не вязалось с внешним обликом! Коротко остриженная пацанка в бесформенной майке и тяжелых спортивных ботинках - и имя под стать эстрадной диве.

Мы договорились встретиться на следующий день в кафе возле дома Елены.

- Андрюша, а как ты меня называл там, в санатории? - спросила Елена.

Она знала о моей любви к прозвищам, как знала и о том, что эта привычка не распространяется на самых близких и любимых.

- Мимоза, - коротко ответил я, внутренне съежившись. Более неудачное сравнение трудно было придумать. Хрупкий и дрожащий от страха цветок не имел ничего общего с сильной волевой женщиной, не сломившейся перед страшной болезнью и победившей ее.