Бирюк

 — У него температура почти сорок и дышать практически не может, а вы мне про какой-то херов вход? Я вызывала вашу гребаную скорую, и сорок минут никто не приехал!

Пройдя сквозь дверь, я действительно увидел Роксану. Растрепанную, бледную, одетую кое-как и, судя по взгляду, уже буквально готовую убивать. В одной руке она держала люльку с ручкой, а второй прижимала к своему плечу головку ревущего ребенка, что болтался на ней в смешной такой сумке, как там бишь они называются. Яра нигде поблизости не наблюдалось.

Дамочка в приемном попыталась опять донести до нее, что ей не сюда, но молодая мать натуральным образом зарычала на ту зверюгой.

— Зовите мне врача! — рявкнула Камнева.

Я окликнул ее, но она не реагировала. Подхватил люльку, забирая из ее руки, и только тогда она развернулась, и мне почудилось, что жена Яра сейчас на меня кинется.

— Коля? — моргнула она, узнавая. — Мишка заболел.

— Это еще кто, Шаповалов? — строго спросил из-за моей спины Ольшанский, но тут с грохотом распахнулись входные двери и влетел Камнев, с почти черным от гнева лицом. И злобная хищница мгновенно стала хрупкой перепуганной девчонкой. Всхлипнула, бросаясь к мужу, и, судя по зырканью Яра, кто-то об этом должен пожалеть.

Дальше все понеслось весело и с шумом. Моментально нашлось, кому осмотреть ребенка и оказать ему помощь. Семейство Камневых исчезло в недрах больницы, а нам с Ольшанским, так и таскавшим за собой штатив капельницы, только и осталось смотреть им вслед.

— Слышь, Шаповалов, ты с Алькой мне тоже вот таких заделай. Но чтобы здоровые были. И не затягивай. У меня времени лишнего нет.

Вот же человек…

— Поговорить надо, Иван Палыч. Уехать мне нужно будет.

Прищурившись недобро, Ольшанский развернулся и зашагал обратно, в сторону своей палаты. Колесики штатива дребезжали, жалобно скрипя от его темпа, что однозначно передавал его настроение. Психанув, он таки выдернул иглу из руки и отбросил от себя систему.

— Ты что это тут удумал? — обрушился он на меня, только захлопнулась дверь палаты. — Что, наигрался Алькой уже, козлина? А? Погеройствовал и теперь валить давай, как только понял, что все серьезно, не игрушки тебе в солдатиков?

— Иван Палыч, не психуй, тебе нельзя. Что ж ты о людях всегда только самое хреновое первым делом думаешь?

— А я жизнь прожил, Шаповалов, и людей видеть насквозь научился.

— Не всегда, выходит, — покачал я головой.

— Манька не в счет! — огрызнулся он. — Баба она. Тут хоть три жизни проживи, а их хрен разберешь по-настоящему. — Ну да, ему хоть кол на голове теши, а женщины для него людьми не являются. — И ты зубы мне не заговаривай! Что, жениться на Альке раздумал? Или никогда и не собирался? Моя дочь тебе не какая-то… чтобы потаскал и выбросил. Ясно?

— Ясно, — улыбнулся я.