1
0Еще Таня слышала от Тарараха, что, когда старый ворчун Феофил Гроттер играл, контрабас прекрасно держал звук от самых низких до самых высоких нот и каждая чистая нота творила магию, сливаясь в единой гармонии с ровным, как шум моря, дыханием бытия.
– Купидоны не прилетали? – с беспокойством спросила Таня. Она все время боялась пропустить письмо от Ваньки.
– Ага! Целая дюжина! – насмешливо ответила Гробыня. – Крутились тут за окном, попрошайничали, а потом смылись куда-то.
– Я серьезно… – сказала Таня.
– И я серьезно… Да не злись ты, не было никого. Ты же знаешь, что вокруг купола магфордские кордоны.
Таня отлично знала, что Гробыня права, но не думать о Ваньке и не писать ему было свыше ее сил. Каждый день она обязательно писала ему письмо, а затем прятала в футляр от контрабаса, где скопилась уже целая стопка. Посылать было рискованно. Однако сегодня утром, не удержавшись, Таня все же отправила ему всю стопку накопившихся писем разом – с купидончиком, который очень уж активно и даже едва ли не назойливо крутился за окном, подавая ей знаки. Возможно, купидончик просто хотел получить работу, чтобы заслужить печенье, а возможно… Но об этом Таня даже думать не решалась, хотя подозрение и терзало ее всю оставшуюся часть дня… Правда, если разобраться, разве бывают шпионские купидончики? Так уж купидончики устроены, что охотнее служат магфии, чем закону.
– Все! Я устала! Пора баю-бай! – капризно сказала Пипа и, пнув ногой подвернувшийся чемодан, стала разбирать кровать.
Вскоре легли и Таня с Гробыней, но им не спалось. Таня думала о Ваньке и о Гурии. Склепова жаловалась, что ей жарко, и швыряла туфли в Черные Шторы.
"– Ненавижу весну… Она какая-то непонятная: то холодно, то жарко. И лето ненавижу. Я на солнце сгораю. Осенью дожди и вообще такое чувство, что все вокруг тихо подыхает… Зима еще ничего, но тоже, если разобраться, дрянь! – ругалась дочка дяди Германа.
Едва замолкла Пипа, как перстень Феофила Гроттера тоже укусила муха ораторства. На тренировке пламя Искристого зацепило на излете руку Тани, а перстень всегда пьянел от драконьего пламени.
– Quod cito fit, cito perit. Sensu stricto[3], – туманно изрек он.
– Дед, чего ты разбуянился? – недовольно спросила Таня.
– Молчи, недостойная дщерь Гроттеров!.. Si tanta licet componere magnis[4], – огрызнулся перстень.
Внезапно Гробыня решительно села на кровати.
– Рота, подъем! Панидис паленус! – произнесла она, зажигая заклинанием свет.
– Ты что, перегрелась? – спросила Пипа.
– Не хами хамкам, хамка! – весело огрызнулась Склепова. – Есть у меня одна идейка.
