Таня Гроттер и пенсне Ноя

Тещ и жен травили обычно фосфорными спичками или стрихнином… Дешево и сердито. А зачем тебе яд, а? Колись!

– А зачем тебе тюбетейка, а? Колись! – в тон ему ответила Таня.

Шурасик побагровел и перестал задавать дурацкие вопросы. С флаконом в руках Таня подошла к Клоппику, который все еще радостно возился с арбалетом.

– Клоппик, ты мне этот яд дашь? Мне… э-э… ну просто хочется, чтоб он у меня был.

– Да заплосто, – сказал малютка. – Только если Кощеева будешь тлавить – не слаботает. Он бессмелтен. Лучше поплоси Талалаха набить ему молду!

– Хорошо, хорошо, попрошу. А что ты хочешь взамен? – нетерпеливо спросила Таня.

– Ничего. Я доблый! – хихикнул Клоппик, глядя на нее хитренькими глазками. – Только не подливай мне его в суп – и, считай, мы договорились.

«Вот он, подарок для Чумы-дель-Торт и… и для меня!» – подумала Таня, сжимая холодный флакон.

Глава 12

ГАЛЕРА

– Германчик, дуся! Посмотри, какой чудный корм я купила для нашей таксочки! Она его просто обожает! – радостно прощебетала тетя Нинель, возникая в кабинете бывшего депутата. В руках у нее был желтый пакет с надписью:

«КОРМ АВВА

Ваша собака просто лучится здоровьем!»

– Почему лучится? Чего они туда добавляют? – кисло поинтересовался Дурнев.

Обеспокоенная тетя Нинель выключила свет и с тревогой посмотрела на Полтора Километра. Та, к счастью, не лучилась. Мадам Дурнева успокоилась и отправилась на кухню читать книжку о модной диете доктора Аткинса. Для того чтобы лучше вникнуть в текст, каждую страницу она сопровождала хорошим куском буженины и горячей пиццей.

Дядя Герман вновь уткнулся в биржевые котировки.

Акции прыгали то вниз, то вверх, стабильных позиций было мало, и Дурнев никак не мог сообразить, куда вложить деньги, вырученные от продажи золотого унитаза и стиральной машины.

Со стиральной машиной случай вообще был уникальный. Когда Халявий – или, точнее, царь Мидас – дотронулся до нее, то золотой стала не только машинка, но и находившееся в ней белье. Дурнев умилялся весь вечер, разглядывая свои драгоценные носки. Один носок он решил сбагрить в музей современного искусства, другой же оставил дома на память.

Не успел Дурнев определиться с акциями, как в дверях, точно круглый мексиканский кактус, выросла бугристая, потертая жизнью и судьбой голова Халявия.

Оборотень деловито осмотрелся. В руках у него была небольшая кастрюля, которую он, точно официант, держал не то в салфетке, не то в полотенце.

– Ваша овсянка, сэр! – сказал он пискляво.

– Ненавижу овсянку! Лучше овсянки может быть только ее отсутствие! – сказал дядя Герман.

– Германчик, но как же так? Ты же вчера говорил, что любишь! – огорчился Халявий.

– Я пошутил. Овсянку любят лишь англичане. Вся прочая любовь к овсянке – чистейшей воды плагиат! – сказал Дурнев.