4
0Мы потеряли главный козырь — стремительность. Каждый миг промедления давал врагу время опомниться, занять оборону по всему городу, и тогда мы увязли бы в этой мясорубке надолго, теряя людей одного за другим.
Мне остро требовался новый план. И немедленно. Но плана не было — зато был динамит…
— Тит, Софрон, за мной! — проревел я, выхватывая из сумы две шашки. — Закидаем их к чертям!
Пока казаки и мышляевцы, припав к земле, огрызались частым огнем, не давая хунхузам поднять головы, мы втроем подбежали к самому краю завала. Свинцовые осы запели вокруг, высекая искры из камней.
— Разбегайтесь! — крикнул я, поджигая запалы.
Две шашки, брошенные поверх искореженных бревен, разорвались прямо в гуще засевших там врагов. На мгновение все потонуло в грохоте, дыме и криках. Этой короткой, страшной передышки нам должно было хватить.
— Расчищать! Живо! — скомандовал я, и мы с подбежавшими каторжанами навалились на завал.
Тесаные бревна, изломанные взрывом и переплетенные со скрученным железом, не поддавались. Драгоценные секунды уходили… Но тут началось нечто невообразимое.
"Издав рев, которому мог бы позавидовать раненый медведь, он буквально набросился на обломки ворот. Его исполинская сила, которую он до этого словно сдерживал, вырвалась наружу. Он в одиночку, вцепившись в занозистое, обожженное бревно своими ручищами-крюками, вырвал его из завала и швырнул в сторону так, будто это было простое полено. Мускулы на его спине вздувались каменными буграми, на лбу выступили багровые вены.
Остальные бойцы на миг замерли, ошеломленные, а затем, вдохновленные этим первобытным зрелищем, навалились на завал с удвоенной, звериной силой.
Удары сердца отсчитывали секунды, грохот выстрелов не давал говорить. Еще несколько мгновений, еще усилие, пропитанное дымом и потом, и вот тяжеленая створка ворот упала плашмя на землю. Узкий проход для конницы был свободен. Я обернулся к хорунжему Афанасьеву. Он и его казаки уже гарцевали на конях, нетерпеливо ржавших и переминавшихся с ноги на ногу.
— Давай, хорунжий! Казаки, вперед! Ваш выход!
С диким, рвущим душу гиканьем и свистом казачья лава, сверкая обнаженными шашками, хлынула в пробитую нами брешь.
— Теперь! — Я повернулся к Софрону. — За мной!
Воспользовавшись замешательством врага, мы наконец рванулись вперед. Карабкались через искореженные бревна, цепляясь за острые обломки, перелезая через сгрудившиеся возле ворот повозки, в то время как пули продолжали щелкать вокруг.
