Тай-Пен

В стремительной схватке на пристани и в бешеной перестрелке в узких проулках мы потеряли троих тайпинов, сражавшихся как одержимые, и одного из своих — Осипа, тихого, надежного мужика из каторжанской артели.

Живые пытались навести порядок в этом царстве смерти, а мертвые требовали своего. Ко мне подошел Лян Фу. Его лицо было в копоти и чужой крови.

— Тай-пен, — негромко сказал он. — Мои братья пали. Мы, как и ты, верим в Небесного Отца и хороним по его закону. Но боимся, что их могилы осквернят. Демоны еще рыщут здесь. Духи братьев не обретут покой. Дай нам отнести их подальше и похоронить в тайном месте.

На эту просьбу я не мог отказать.

— Делай, Лян Фу. Они заслуживает покоя. Подберите место понадежнее, чтоб никто не нашел их могилы.

В стороне, в небольшой березовой роще, тайпины устроили свое прощание. Опустили тела в неглубокие могилы и, шепча молитвы, укрыли их землей. Листва тихо шуршала, словно тоже молилась вместе с ними. Простой, но крепкий ритуал. Их братство держалось даже перед лицом смерти на чужбине.

Нам же предстояло позаботиться о теле Осипа. Подойдя к нему, распростертому у причала, я долго смотрел в его на удивление умиротворенное лицо.

— Подготовьте Осипа. Обмойте тело, оденьте в чистую рубаху, заверните в рогожу покрепче и грузите в джонку. Он поплывет обратно с лодками.

— Обратно? — удивился Софрон.

— Он погиб за нас, — жестко произнес я. — И я не оставлю его гнить в этой дыре. Его похоронят дома, в русской земле.

Вскоре захваченные джонки были готовы к отплытию. Они должны были привезти «второй эшелон» нашей маленькой армии — нанайцев и казаков. На борту — тело Осипа, мои приказы для тех, кто остался на прииске, и вести о нашей победе. Они отчалили, и вскоре лодки превратились в крошечные точки на широком Амуре. Этот скорбный караван связывал нас с домом тонкой ниткой."

"Когда они скрылись в подступающей вечерней дымке, меня накрыло острое чувство одиночества. Мы остались одни. В самом сердце чужой земли. И теперь каждая жизнь, каждый патрон стоили на вес золота.

Я устроил штаб в уцелевшей фанзе приказчика. В воздухе еще висел приторный запах опиума, смешанный с холодным потом страха. Мы вышвырнули шелковые подушки и курительные трубки, проветрили помещение. Затем я приказал притащить на повторный допрос хозяина фанзы.

Приказчика звали Ичень Линь. Его без церемоний приволокли и швырнули на циновку у моих ног. Толстяк трясся, как студень, распластавшись на полу, и смердел страхом сильнее, чем мочой, которая расползлась темным пятном по его халату.