Он придет

Иногда я размышляю, не причинила ли нам эта рафинированная атмосфера больше вреда, чем пользы. Посмотрите, что из нас вышло: вот я, с моими приступами, – я знаю, что есть иные определения для такого в наши дни, но предпочитаю не употреблять их; вот Стюарт и Эдди с их странными сексуальными привычками… Они начали баловаться друг с другом как-то летом, когда нам было лет по девять или по десять. Потом – с другими детьми. Маленькими детьми, гораздо более маленькими. Я не придавал этому особого значения – разве что знал, что мне все это не интересно. При том, как нас воспитывали, правильное и неправильное не имело такого значения, как… подобающее и не подобающее.

«Это не подобает, Уилли», – мог сказать отец. Представляю, что было бы, если б отцы Стюарта или Эдди застукали их с малышами, как бы они все это охарактеризовали – как нечто неподобающее. Вроде использования не той вилки за ужином.

Его описание взросления в Бриндамуре на удивление напоминало то, что дал мне ван дер Грааф. В тот момент Тоул напомнил мне шикарную золотую рыбку, которую я видел в аквариуме японского ресторана, – красивую, яркую, искусственно выращенную благодаря мутациям и векам межродственного скрещивания в защищенной среде.

Но при этом чахлую, малоподвижную и совершенно не приспособленную к реальностям жизни.

– В этом смысле, в сексуальном, – продолжал он, – я был вполне нормальным. Я женился, стал отцом – у меня родился сын. Вел себя вполне адекватно. Стюарт и Эдди продолжали быть моими приятелями, идя своими извращенными путями. Это было «живи и давай жить другим». Они никогда не упоминали про мои… приступы. Я в их жизнь тоже не лез. Стюарт на самом деле был отличный парень – не слишком умный, но вполне порядочный.

Жалко, что ему пришлось… За исключением этого своего заскока, он был хорошим парнем. А вот Эдди был… да и остался, совсем другим. Ум острый, но злой. Есть в нем что-то жестокое. Он привычно едок и саркастичен – вот потому-то я и чувствителен к такого рода вещам. Наверное, это все из-за его роста…

– Ваша связь с Маккафри, – подсказал я.

– Коротышки очень часто такие. Вот вы… я вас сейчас не вижу, но припоминаю, что вы вроде как среднего роста. Это верно?

– Пять футов семь дюймов, – устало сказал я.

– Значит, среднего. А я всегда был крупный. Отец был крупный. Это прямо как предсказывал Мендель[123] – крупные горошины, мелкие горошины – чудесная все-таки область генетика, точно?

– Доктор…

– Я много думал о влиянии генов на разные стороны человеческой натуры. На интеллект, к примеру. Либеральная догма заставляет нас верить, что наибольший вклад в умственные способности вносит окружение. Но это слишком эгалитарный[124] посыл, он не выдерживает проверки действительностью.