10
0
Я хочу сесть, но руки не дают это сделать. Поднимаю взгляд — мои запястья обвиты пластмассовыми хомутами, что привязаны к трубе над моей головой.
— Анечка… — слышу своё имя, произнесённое рядом нараспев, и замираю. — Проснулась, овечка.
Меня гладят по затылку, а потом перед глазами появляется Полина.
— Пришла в себя? — хмыкает она, перебирая мне волосы.
В груди вспыхивает злость. Я опять дёргаюсь, намереваясь ответить этой суке, но слышу только свой невнятный стон. У меня не выходит разомкнуть губы. Двигаю мышцами лица и просто мычу.
— Да-да, ротик твой заклеен, чтобы не орала и местных алкашей не пугала, — невозмутимо улыбается Полина. — Долго же ты спала. Почти сутки. Видимо, я чуть-чуть переборщила с дозой снотворного.
Её слова ошарашивают. Перестаю мычать и не моргая смотрю на Полину. Почти сутки? Но пугают не только её слова, но и взгляд. Глаза широко распахнуты, и в них кипит чистая ненависть. Перестав гладить меня по голове, Полина наклоняется к моему лицу.
— Знаешь, Анечка, я поняла, что фортуна всегда на моей стороне. Всё так гладко и быстро получилось. Даже сама не ожидала. Я думала, что придётся долго к тебе подбираться, что-то изобретать, но мы с тобой как паучок и муха. Я лишь приготовила паутину. Ты сама попалась.
Я беспомощно дёргаюсь: связанные руки пронизывает боль от врезающихся в кожу хомутов, а ноги ударяются о железную сетку. По этой тёмной конуре разносится громкий лязг.
— Тише, — хмыкает она и склоняется надо мной ещё ниже. — Ты и правда думала, что я просто так оставлю тот разговор на парковке? — Петрова кривится и понижает голос. — Я всё помню. И если ты терпишь унижения, то я — нет. Решила, что можешь показывать своё превосходство надо мной? Приехала с Гориным… — сквозь зубы говорит Петрова. — Признаюсь, если бы он решил трахать после меня кого-то другого, например, ту же Красно, я бы злилась, но всё поняла. Объективно у неё и грудь побольше, и жопа круглее. Но ты… — Она замолкает.
Осматривает меня, а потом резко запускает ладонь в мои волосы. Сжимает их и дёргает так, что я распахиваю глаза и приподнимаю голову, издав стон от боли. Я бы точно закричала, если бы только могла открыть рот. Полина шипит мне в лицо, брызжа слюной:
— Я не позволю, чтобы за моей спиной шептались и говорили, что Горин с тобой, потому что я хуже тебя.
Я хочу завопить: «Пусти!», но опять мычу. Просто в этот раз громче.
Кожу затылка жжёт, чувствую, как от боли в уголках глаз собираются слёзы беспомощности и страха. Я прикована к трубе, не могу ни кричать, ни даже толком пошевелиться, но не отвожу взгляда от лица Полины, скалящей зубы.
— Тогда, на парковке, — она продолжает шипеть, — я ведь предлагала тебе решить всё мирно. Встала бы на колени, попросила прощения. И всё было бы хорошо.
