5
0На самом деле мне хотелось откопать чертов гроб, вынуть оттуда кости отца и скормить их бездомным животным. Мне хотелось, чтобы в том месте, где бы сейчас ни пребывала его душа, ему было хоть на четверть так же погано, как мне, живому.
Я нанял двух ушлых детективов, предварительно убедившись, что оба умеют держать язык за зубами. Я должен был знать, кто мои настоящие родители, потому что я мог не быть Шад’Арэном, но я был лунником. Лунники не вышвыривают своих детей на помойку. Лунники рвут глотки всем, кто протянет руки к их потомству, потому что выносить лунного младенца - та еще «русская рулетка». Я ждал, что натасканные псы возьмут след, но пока их доклады больше напоминали игру «расскажи мне то, что я и так сам о себе знаю».
Отчаяние душило.
Злость обнажала самые черные, самые неприятные стороны моей проклятой души.
Я больше не хотел быть терпимым, правильным, добрым Р’раном. Таким я стал рядом с Наной, и чем больше я анализировал случившееся, тем отчетливее понимал – она сделала меня слабым. Ссильный Р’ран Шад’Арэн никогда бы не сделал все те вещи, которые я уже сделал и которые еще только собирался сделать.
Но я ужасно, черт его дери, тосковал без нее. Ночами бродил по пустому дому, где даже обслуга боялась высунуть нос и попасться мне под горячую руку, убивая себе воспоминаниями о голосе Шпильке, о ее улыбке, запахе волос.
Она была идеальной женщиной для добрячка Р’рана, но от сволочного Р’рана ей следовало держаться подальше.
Я не хотел других женщин – ни одну из множества в этом мире. Я хотел Шпильку, но по злой иронии судьбы не мог ее получить.
Так я думал до тех пор, пока в одно прекрасное утро на пороге моего дома не появилась Маргарита Шереметьева и не огорошила меня известием о том, что Нана носит моего ребенка. «Ты станешь отцом, Р’ранис Шад’Арэн, - сказала она так, будто слова ранили ей язык. – И я здесь не из-за тебя, и не из-за чувства справедливости, а только из-за Наны. Твой ребенок убивает ее, Шад’Арэн. Сделай что-то с этим, или я вколочу ржавый гвоздь в каждый сантиметр твоего тела. И боги мне свидетели – я не преувеличиваю».
Она могла. Кто бы сомневался, что старшая Шереметьева может и сделает, и от ее гнева меня не спасут ни бетонные стены, ни хорошо защищенный бункер.
Но на меня подействовала не угроза.
Три слова «Ты станешь отцом» разделили мою жизнь на то, что было до них, и то, что может быть после. И я знал лишь один способ сделать так, чтобы мой ребенок никогда не почувствовал того, что чувствовал я все эти дни с тех пор, как узнал, что я – никто.
Я собирался привязать к себе Шпильку. Даже если это отравит нас обоих – я сделаю ее своей женой. И пусть боги сжалятся над нами.
— Отвези меня домой, - потребовала Шпилька, когда я затолкал ее на заднее сиденье своего автомобиля.
