Неподчинение

А теперь — мои руки в его крови, а сам он на заднем сидении лежит, и когда периодами хрипы становятся тише, черная пелена застилает мне глаза.

Я помню, когда были совсем мелкими, а денег у родителей катастрофически не хватало даже на еду, мы с ним воровать бегали. По мелочи, то из соседского сада дядя Паши тащили яблоки, а он караулил нас с ружьём, заряженным солью. Попадет такой заряд в задницу, ещё неделю на мягкое место не сесть. А потом начали со стройки таскать материалы — на них всегда покупатель находился у Сашки. Зачастили однажды на такую стройку, ночь, темно, хоть глаза выколи, только над сторожевой фонарь одинокий пятачок вокруг вагончика освещает.

Сторож беспробудный пьяница, храпит, только стенки вибрируют. Мы полную тележку набрали, я вперёд за ручки пру, а Сашка сверху придерживает кусок шифера от старых избушек, что снесли перед строительством. Под ногами кирпичи битые, ступаем почти наощупь. Забора нет, нам бы до дороги допереть, дальше — проще. Тележка подпрыгивает, колесо то вязнет, то скрипит жалобно, я толкаю со всех сил, которых нет. Не жрамши весь день, пока по улицам болтался, да и дома пустой холодильник.

От дороги нас узкая канава отделят, через нее мосток, две доски нескрепленные, шаткие.

— Давай, Рус, за мной, — Сашка первым идёт, ногой в драных шанхайках нащупывает доску под собой. — Не гони, не гони, говорю!

Я тележку толкаю, глядя на его затылок, — единственное светлое пятно. Почти до середины доходим, остался-то последний рывок, но колесо попадает в щель меж двух деревяшек.

Дёргаю, матерясь, сил не хватает, чтобы вытащить, и тут одна доска подозрительно трещит. Звук резкий, на всю округу разлетается. Сашка ругается полушепотом, дёргает на себя, я заступаю вперёд, и вдруг доска подо мной разваливается окончательно.

Я лечу в воду — долгое мгновение, а сверху на меня — груженая под завязку тележка. Глубина не большая, по пояс, но меня накрывает, и в черной темноте, под водой, я открываю рот, пытаясь закричать, но только выпускаю весь воздух. Следующий вдох — на уровне рефлексов, и грязная вода, обжигая болью, заполняет мои лёгкие. Барахтаюсь руками, пытаясь скинут с себя балки, кирпичи, саму тележку, но сил не хватает.

Паника захлёстывает, я барахтаюсь, прижатый ко дну, и не сразу понимаю, что бью уже по Сашке.

Его руки хватают меня за плечи, тащат наверх, выкидывают на берег. Я откашливаюсь мучительно, дышу жадно. Меня трусит, Сашку тоже, но он хлопает меня по плечу, когда я говорю:

— Спас меня… Ты спас. Спасибо, брат, — и я понимаю, что ради него пойду на все, и плевать, что громкое заявление для подростка, ребёнка почти. Я всегда знал цену своим словам.

Потом на этой же тачке меня вёз… А теперь сжимаю руль своего автомобиля, точно от этого зависит Сашки жизнь.