4
0Наклоняется, и я шепчу в его губы, не разрывая зрительного контакта:
— Я не могу у тебя остаться.
— Тебя напугали муравьи? — медленно выдыхает. — Хорошо, я от них избавлюсь.
— Что?! — охаю я и кидаю испуганный взгляд на муравьиный город. — Не надо! Они же живые.
Поворачивает к себе мое лицо за подбородок:
— Тогда я бессовестно тобой манипулирую. Не останешься у меня, то я точно избавлюсь от муравьев.
— Тебе их не жалко?
— Я безжалостный бог, сердце которого может растопить только богиня красоты.
Тихие слова Ромы пронизывают барабанные перепонки тонкими нитями шелка и оплетают мозг. Сердце ускоряет бег, дыхание учащается, а муравьям и дела нет, что их коварное божество бессовестно соблазняет гостью.
— А если попробовать без манипуляций, — едва слышно говорю я.
— Давай попробую, — он мягко улыбается, — я хочу, чтобы ты осталась.
Его губы касаются мои. Пропускает волосы через пальцы, другой ладонью поглаживает шею. Время замедляется. Поцелуй неторопливый, изучающий и нежный. Наше вдохи и выдохи сплетаются, но я все же отстраняюсь. Это неправильно. Рядом нет Тимура.
— Что не так? — Рома внимательно вглядывается в глаза.
А я сама не могу сформулировать ответ. Это не измена, а чувство вины есть, будто я обманываю одного из своих мужчин.
— Тебе ответ не понравится, — шепчу я.
— Я плохо целуюсь? — улыбается уголками губ.
— Нет… — к щекам приливает кровь смущения, и я отвожу взгляд.
— Тогда в чем дело?
Перевожу взор на муравьиную ферму. Кусаю губы, сжимаю кулаки и шепчу:
— Здесь нет Тимура.
Несколько минут молчания, и Рома говорит:
— Любопытно.
Я хочу оправдаться, что они ведь одолжили деньги вдвоем, и условия сделки подразумевали забавы с двумя, но прозвучит это стремно. А еще я не хочу обижать Рому, что меня пугает. На короткую минуту мне было с ним хорошо. Так хорошо, будто я влюбилась, но отсутствие Тимура меня тоже расстроило. Что происходит?
Поднимаю глаза на Рому. Пусть он скажет какую-нибудь возмутительную глупость, которая меня встряхнет и вернет к презрению, которое истончилось, а он задумчиво смотрит на муравьиную ферму и молчит. И меня не заботит капризная мать, а волнует тишина.
— Ты обиделся? — спрашиваю я.
Какой тупой вопрос! Какая обида? У нас же отношения построены на продажной близости. Они мне деньги, я им свое тело. Зачем я накручиваю то, чего нет?
— Я бы не сказал, что обиделся, — Рома чешет подбородок. — Ревность проскочила. Я тебе тут муравьев показываю, — он смеется, — а ты о моем лучшем друге думаешь.
Я не знаю, что ответить.
— Допустим, — переводит взгляд на меня, — ты бы сидела сейчас у Тимура, — щурится, — ты бы обо мне вспомнила?
— Вероятно, — честно отвечаю я. — Вас же двое.
