Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Захотелось почувствовать, какой он, Тревор: вкус жареной картошки и арахисового масла у него на языке, соль на шее — два часа мы ехали в никуда и зарулили в «Бургер Кинг» на краю округа; целый день он ругался с отцом, и лезвие ржавой электробритвы, которой они пользовались по очереди, оставило ржавый вкус у него на щеках; эта бритва всегда лежала возле раковины в пластиковом футляре; вкус табака, марихуаны и кокаина у него на пальцах смешивался с машинным маслом. Все это слилось в дымный шлейф, которым густо пахли его волосы, будто этот парень с влажными жадными губами пришел ко мне с пожарища и не сможет туда вернуться.

С таким юношей тебе остается только одно: превратиться в портал, стать тем местом, куда ему захочется приходить снова и снова, всякий раз попадая в одну и ту же комнату. Да, мне было нужно все. Я погружался в него, как в атмосферу, в биографию времени года, пока не оцепенел.

— Закрой глаза, — дрожа, попросил Тревор. — Не хочу, чтобы ты видел меня таким.

В полумраке все предметы выглядят так, будто ты еще спишь, поэтому я не послушался его. Мы поторопились и ударились зубами. Тревор вскрикнул и в смущении отвернулся.

Не успел я спросить, больно ли ему, как он снова начал меня целовать, чуть прикрыв глаза, страстно и сладко. Он опускался все ниже, упрямая тугая резинка на коже не щелкнула по животу, а скользнула к моим лодыжкам, на кончике члена появилась влажная бусинка — самое холодное, что было между нами.

Из-под одеял показалось его лицо, блестящее от липкой маски нашего безумства. Тревор был белый, никогда этого не забуду. Он белый. Вот почему для нас всегда находилось место: ферма, поле, амбар, дом, час-другой. Место, которого нет в городе, ведь мы жили в многоквартирном доме, где соседей столько, что ты всегда знаешь, когда у кого-нибудь среди ночи начинается кишечный грипп.

Какая удача и роскошь — спрятаться там, в старом трейлере! Он был белый. Я желтый. В темноте наше происхождение озаряло нас, а ласки приковывали друг к другу.

Говоря с тобой о Треворе, я не могу не рассказать о наркотиках, которые вскоре разрушили наши отношения: об оксикодоне и кокаине, о том, как от них мир медленно сгорал. А ржаво-красная «шевроле»? Бафорд подарил ее своему сыну, папаше Тревора, когда тому исполнилось двадцать четыре; новый хозяин обожал свою машину и заботился о ней, починил и поменял столько запчастей, что из них можно было бы собрать четыре новых пикапа.

Со временем окна покрылись голубыми царапинами, а резина на колесах стала совсем гладкой, как человеческая кожа; и вот мы с Тревором несемся на бешеной скорости по кукурузному полю, Тревор орет, как ненормальный, на руке у него фентаниловый пластырь, из-под него сочится жидкость и стекает по бицепсу, как густой сок растения.