Лев

Погода была шикарная, как с праздничных открыток: теплая безветренная зима с сугробами, украшенный иллюминацией город и крупные снежинки, медленно падающие с неба. Лёва пытался поймать их на язык, когда мама неожиданно сказала: «А ты знаешь, что папа прикидывался почтальоном, чтобы со мной познакомиться?»

Он, конечно, не знал, откуда ему знать? И мама рассказала, как в семнадцать лет возвращалась с учёбы в техникуме (она училась на кондитера), а папа, тоже семнадцатилетний, случайно увидел её на улице и шёл до самого дома, не решаясь подойти. Он запомнил номер подъезда, в который она зашла, и на следующий день, прикинувшись разносчиком газет, ходил по всем квартирам подряд, пока на пятом этаже ему не открыла дверь мама. Через два года, когда папа вернулся с армии, они поженились, ещё через год родился Лёва, а через три папа уехал в Афганистан.

Лёва рассказал об этом Якову, сам не замечая, как улыбается. А поймав себя на этом, грустно подметил:

- Удивительно, в какую гадость иногда превращается первая любовь, да?

Яков тоже перестал улыбаться. Помедлив, он негромко произнёс:

- Мне жаль насчёт Шевы. Я понимаю, что ты был в него влюблён.

Лёва улыбнулся одним уголком рта:

- Он нас с тобой тогда видел.

- Да? Нехорошо.

- Надо будет перед ним извиниться.

- Извиниться? – переспросил Яков, странно дёрнувшись.

- Ну да.

Власовский, наклонившись к Лёве через стол, заглянул ему в глаза. Очень вкрадчиво произнёс тот же вопрос, который уже задавал при входе:

- Лёва, ты понимаешь, что произошло?

Лёва почувствовал, как лицо зашевелилось против его воли, задёргалось, как от судорог: уголки рта, скулы, брови, глаза – всё вдруг начало жить своей жизнью. Что-то мокрое потекло по щекам, и он испугался этих странных ощущений – будто с его лицом происходили нездоровые, болезненные изменения, и их было невозможно скрыть.

Но Яков вдруг закивал, обрадовавшись:

- Да-да-да, - жарко заговорил он. – Поплачь, это нужно прожить.

Лёва изумился: поплакать?

- Я не плачу! - осипшим голосом возмутился он.

А по щекам всё текло и текло.

- Плачешь и это хорошо, - возразил Яков. – Это лучше, чем всё в себе.

Он поднялся, обошёл стол и остановился возле Лёвы, мягко обнял за плечи и затылок, прижал его голову к себе. Лёва щекой почувствовал мелкие пуговички на клетчатой рубашке, вздымающуюся от частого дыхания грудную клетку Якова, и расплакался ещё сильнее: вспомнил, как прошлой ночью слушал так Юрино дыхание. Яков шептал в его волосы что-то успокаивающее, почти колдовское, а Лёва, сам того не замечая, судорожно повторял: - Он умер, он умер, он умер…

«Это ненормально. Это ненормально. Это ненормально».

Лёва сидел в стороне, пристроившись на скамейке возле незнакомой могилы: мужчина, родившийся в прошлом веке и умерший стариком в 1961-ом.