8
0
Глава 45
— Что ты ей сказал?! Почему она уходит?
Юля влетает в спальню, не постучавшись, и с перекошенным от злости лицом. Но я не слышу криков дочери. Только как заводится мотор машины во дворе.
Лея уезжает.
Я должен остановить ее.
Я не могу отпустить ее.
Не могу…
Я должен встать. Должен хотя бы пошевелить руками. Ногами. Но не могу. Меня будто парализовало.
— Я так и знала, что ты разобьешь ей сердце! Вот один и оставайся!
Юля хлопает дверью. Я слышу ее плач в холле и, как она давится слезами, пока звонит Косте.
— Меня подожди! Я еду с вами.
Последним звуком становится плач разбуженного наспех Егора.
Я остаюсь один.
В целом доме.
Ноги заледенели. Как и руки. А кровь в теле будто застыла.
Решающий удар по саркофагу нанесла Лея, сама того не зная. В машине, когда я на миг потерял управление. Лея вскрыла мою грудную клетку, будто консервным ножом. Сам бы я никогда не решился, теперь я это знаю.
Мне слишком больно.
Я всегда бежал от одиночества. И Юлю от себя не отпускал тоже, хотя давно было пора. Но тогда я боялся умереть вот так, как сейчас.
В пустом доме.
Который строил, потому что…
Она всегда мечтала о большом доме и большой семье.
Вся накопленная годами, скрытая, законсервированная, но такая же сильная… Выплескивается наружу острой, скручивающей внутренности болью.
И я вдруг вижу ее в том коротком платье, в котором она танцевала в клубе, где мы познакомились. Девятнадцать лет я запрещал себе даже думать о ней. Я сделал все, чтобы забыть ее.
Да вот проблема.
Все это время я, наоборот, цеплялся за нее. И совершенно не был готов отпустить… Пока не встретил Лею.
Я думал, что смогу открыть сердце для новой любви.
К первой жене.
Которая сейчас танцует в своем коротком белом платье в центре этой спальни, смеется и протягивает ко мне руки.
— Идем со мной, Платон…
Наш первый танец.
Первый поцелуй.
Первый секс. Для обоих первый.
И первая беременность."
"А после она, в луже крови на каталке. Все еще в белом и сама такая же бледная, как все кругом. Потому что когда ее увезли на каталке, а мне пихнули в руки сверток с орущим младенцем, мир навсегда утратил краски.
Мое сердце перестало биться еще там, вместе с ней. От боли, которой было слишком много, чтобы ее вынести.
Ее имя срывается с губ хриплым стоном.
Впервые я произношу его вслух с того дня, когда охрип, оплакивая ее. Саркофаг внутри меня взрывается. Боль затапливает все тело, а сердце захлебывается густой, застывшей в венах кровью.
Похоже, я построил себе склеп.
Девятнадцать лет назад эта боль едва не стоила мне жизни. Я не мог представить себя молодым отцом с младенцем на руках без нее.
