Дозоры

 – Вам погадать аль чегой?

– Гадать мне уж поздно, – с трудом изогнула в ответ губы Прасковья, измученная длинной дорогой, которой еще год назад просто не заметила бы.

– Порчу снять? – деловито осведомилась девчушка, переводя взгляд на Прасковьину шишку на спине.

– Полечиться бы.

– Эт можно! – серьезно кивнула цыганочка и взмахнула рукой. – Эт вам к Лиле! Мишка, проводи!

Сопровождаемая юношей Прасковья доползла до шатра, нырнула в душное и темное нутро. Повсюду валялись спальники и баулы с тряпьем, а может, с соболиными шкурками. Подвешенные к деревянным распоркам, сушились травы и мелкая рыбешка. Менее загроможденная часть шатра была отгорожена занавеской, оттуда донеслось звонкое:

– Эй, сюда проходи!

И едва Прасковья доковыляла дотуда, тот же голос произнес уже негромко:

– Здравствуй, Паш!

Старухе председательше пришлось вывернуть шею, чтобы с изумлением уставиться на стоящую перед ней цыганку. Откуда она узнала, как ее зовут? Впрочем, наверняка из Вьюшки в табор за лето много людей переходило, вот и рассказали про согбенную жительницу…

– Привет тебе, товарищ Парандзем! – Цыганка, дурачась, по-военному отдала честь и рассмеялась. – Да ты не узна́ешь меня никак, что ли? Пашка, ну чего ты?!

– Маруся?

Произнести имя было сложнее всего. Цыганка казалась молодой – они все одинаково молодо выглядят, когда им от пятнадцати до двадцати пяти, а потом почти все очень быстро увядают, дурнеют лицом и фигурой. Маруся Бухарова цыганкой не была, но и она не могла не состариться за прошедшие два с лишним десятка лет! Девушка, стоящая перед Прасковьей, могла бы быть дочерью Маруси. К тому же ее называли Лилей. Почему же тогда она ведет себя, будто старая и близкая знакомая?

– Не знаю даже, что тебе предложить – лечь? Сесть? – С озабоченным лицом знахарка подбежала, осмотрела горбящуюся спину, дотронулась нежно. – Больно, видать? Потерпи, родная! Все сделаю, все поправлю!

– Маруся, это ты? – снизу, выкручивая шею, спросила Прасковья.

– Ну конечно, я! – не переставая озабоченно приглядываться к шишке, раздраженно отмахнулась цыганка. – Стой смирно, не вертись, аки кобылка!

Дернуло холодом, потемнело в глазах, поплыли брезентовые стены шатра. Охнув, Прасковья стала заваливаться вбок, знахарка поддержала ее, помогла пройти два шага до лежака, осторожно опустила ее на матрас.

– Пять минут еще молчи, не шевелись. Дай мне поколдовать, потом наговоримся!

И она действительно колдовала, шепча и подвывая, растирая в пальцах сухие травы и водя ладонью вдоль позвоночника. И вот странность – до спины она больше не дотрагивалась, а Прасковья ощущала то жар, то холод, то мгновенные уколы в тех местах, над которыми двигалась ладонь.