Дозоры

Старуха оказалась страшной – вылитая ведьма! И смотрела почему-то не столько на ребенка, сколько на Марусю – видно, понравилась ей девка. Потом, кстати, так и оказалось: ведьма – то ли мать, то ли бабка, то ли тетка лихого, отчаянного Егора Романова – присоветовала ему обратить внимание на сибирячку. И охмурил он Марусю, да так, что та босиком из родительского дома сбежала, когда табор таки тронулся с места. Но это потом, а в тот день старуха сухими тонкими пальцами грубо потыкала живот младенца, достала обычный медный пятак, поплевала на него, пошептала, прижала решкой к пупку – и, собственно, все, не стало грыжи. Прасковья была поражена, подружка плакала от счастья, ребенок, впервые прекратив орать и хныкать, улыбался и пускал пузыри.

Остался тот случай в памяти, вот потому и решилась Прасковья пойти в табор. Правда, в этом году за знахарку была молодая цыганка. Может, многого она и не умеет, но вдруг?"

"Передвигалась Курсукова теперь, как сама выражалась, на четырех конечностях – тело согнуто под прямым углом, и, чтоб хоть как-то себя уравновесить, приходилось пользоваться сразу двумя палочками. Шла она медленно и потому, проходя через Вьюшку, много разговоров успела послушать, хоть и не задавалась целью. К примеру, застала такой отрывок: мать милиционера Гаврилова рассказывала той самой Пашиной подружке, как сама слыхала слова председателя «Светлого пути» про Кольку Крюкова. Шибко ругался председатель – дескать, совсем этот Колька от рук отбился! Раньше передовиком был, ударником, а теперь, посреди уборочной, когда самая жара на полях, самая кипучая работа, он вдруг целую неделю на трактор не садится, целую неделю из дому не показывается! Подумаешь – сын родился! Так ежели все, у кого дети рождаются, на работу выходить не будут, что же от народного богатства останется?! Молодого Крюкова Прасковья знала прекрасно – в одном гараже работали – и потому словам Гавриловой не поверила. Сплетни, враки! Не такой парень Николай, чтобы свой трактор посреди страды оставить, не такой он комсомолец, чтобы свою бригаду подвести. Покачала головой старуха председательша, досадуя на людскую глупость и длинные языки, да и пошла дальше.

За рекою пахло непривычно – не луговыми травами, а лошадиным потом и кострами, ухой и бензином от цыганского красного «Запорожца». Задранными вверх оглоблями пронзали синее небо освобожденные брички; снятые с них брезентовые пологи образовывали теперь купола шатров. Было так людно, что становилось совсем непонятно, где помещались все эти цыгане, когда кочевали в двух кибитках и одной маленькой машине.

– Драствуйтя, бабушка! – лучезарно улыбнулась чернявая девчонка лет семи, теребя подол своего длинного цветастого платья.