1
0Ничего не значащий секс…
Не понимаю, почему от этих мыслей меня штормит, а глаза застилает черное марево? Ну, спала она с кем-то, так что теперь? Кто я, чтобы ждать от нее верности? Ничтожный потребитель, охотно покупающий потасканных девиц из эскорта. И тот, кому она продала себя… Одного я не понимаю – зачем? Ее отец мог найти Татьяне достойного жениха, способного и не такую сумму отвалить за юное тело богатенькой наследницы. Но она выбрала меня…
Вопрос застревает в горле, когда я смотрю на нее. Хватаю частое сладкое дыхание, тону в маслянисто-темной бездне ее глаз. Сейчас они не льдисто-голубые – скорее темные, как грозовое небо.
– Ну так что, Ларина? Не робей. Напомни предмет нашего договора, пожалуйста.
– Ты обещал оставить нас с дочерью в покое, – надломленно шепчет она. – Не подавать в суд, не доказывать отцовство. И на совместную опеку над Улей не претендовать. Я не хочу, чтобы мою дочь коснулась вся эта… В общем, неприглядная сторона твоей жизни. Я слишком ее люблю, чтобы позволить этому случится.
Охуеть просто… Вот так, значит? Вот так просто, да? Отвалить от дочери и забыть о ее существовании? Интересно, Таня о ней подумала? Ульяна скажет ей спасибо, когда вырастет?
Голос Таньки звучит до черта неуверенно… А тело… Черт, она дрожит от нашей близости. От поверхности воды поднимается пар, а у Таньки зуб на зуб не попадает. Все, что она сейчас бормочет – ложь чистой воды. Заученный, чопорный текст, в искренность которого она сама не верит.
Крепче сжимаю ее бедра и тянусь ладонями выше, к мягкому животу. Очерчиваю пальцами пупок, а потом накрываю ладонью грудь, чувствуя, как в нее тотчас упирается возбужденный сосок.
– Ты сама ее рожала? – вопрос против воли вылетает из груди.
– Да, – сглатывает она. – А какое это…
– А кормила? Как она росла? В каком возрасте пошла? Когда начала говорить?
Меня накрывает не на шутку. Обида растет в груди, как раковая опухоль, выплескиваясь в похоть. Словно стекает из сердца прямиком в член."
"Я беру ее лицо в ладони и, не дождавшись ответа, жадно целую. Толкаюсь в ее рот языком, кусаю губы, посасываю их. Хочет купить свободу, пусть старается.
Я словно проваливаюсь в глубокий колодец прошлого, когда она мне отвечает. Все та же Мари… Неопытная, испуганная, дрожащая. Как я мог ее сразу не узнать?
– Ты должна лучше стараться, крошка, – сиплю, на миг отрываясь от ее губ. – Я-то надеялся, что Мари обзавелась некоторым опытом, а ты… – продолжаю говниться.
Танька меняется в лице от обиды. Даже дыхание задерживает, готовясь выпалить очередную колкость.
– Ненавижу тебя, Стрельбицкий… – чуть слышно произносит она. – Чего ты хочешь? Вернее, не так: чего желаешь? Так говорят твои… девицы?
– Да, примерно так.
Мы колем друг друга обидами.
