Штрафники не кричали «Ура!»

Потом вырвался язык пламени, еще один. По степи разнесся истошный вопль. Из люка выкарабкался черный человечек, объятый пламенем. Он замешкался в люке, еле-еле выполз и скатился по броне, как горящий мешок. Показался еще один, но так и застыл на башне, наполовину высунувшись горящим телом из отверстия люка. Первый еще несколько секунд ползал на четвереньках возле танка. Наверное, при взрыве их облило горючим. Или просто комбинезоны были пропитаны маслом. Теперь уже не разберешь, а только горел он, как свечечка. Но криков его уже не было слышно.

Андрей, забыв про свою ногу, подполз к краю оврага.

В танке рвался боекомплект. Трясло его до основания. Другой танк, тот, что ближе всех подошел к «сорокапятке», горел метрах в ста от оврага. Да, нечего сказать — навели шороху его подкалиберные…

— Ну ты даешь, Зюзин… Уделал его… — не сдерживал восхищения старшина.

Две другие машины, занятые до того правым флангом, как по команде, стали разворачивать свои пушки в их сторону.

— Вишь, — присвистнул старшина. — Похоже, для нас готовят черноморскую гастроль. Видать, здорово мы фашиста разбередили. Ну, готовься, ребята.

Щас будет фейерверк…

Одно за другим орудия немецких танков изрыгнули огневые плевки. Старшина с Аникиным только успели отползти за овражий бруствер. Один снаряд рванул недолетом, метрах в пяти перед «сорокапяткой», плеснув на щитовое прикрытие горсть звонких осколков. Второй перелетел далеко в осинник, как сказал бы сержант, «за шиворот».

А сержант даже не дрогнул от выстрелов. Он их просто не заметил. Вот что значит не слышать ни взрывов, ни стука осколков. Достаточно повернуться спиной к этой треклятой цепи атакующих танков, и ты — в полной тишине и покое.

Сержант сам устанавливал для себя минуты перемирия и затишья. Сейчас, облокотившись на лафет, он устроил себе такую минуту в самом эпицентре боя. Андрей ре удивился, если бы он снова затянул сейчас своего «Варяга». Но песню Зюзин берег для боя. Минутную передышку он посвятил памяти своего командира.

XI

— Так ему, гаду… — сплюнув, произнес сержант. Как будто слышал, что Кармелюк ему говорил про танк подбитый. Вот что значит вместе песню орать под обстрелом. С полуслова друг друга понимают.

— Этот гад по нам саданул, когда командира убило, — добавил он.

— Снаряд тот в аккурат слева упал, хорошо еще мы с лейтенантом ящики у правой станины сложили. А то бы рвануло так, что… А лейтенанта убило… Ногу осколок оторвал, и в живот… Он еще минуты три доходил… Я пол-ящика успел выпустить… А меня отбросило сильно. Головой об станину ударился. Как очухался — к нему, а он все что-то шептал и рот разевал… Я думал, это у него от агонии. А он, видать, говорил мне что-то… А я не слышал ничего. Это, вишь, я оглох уже…"

"На миг сержант замолчал.