13
0"Глава первая. НАШИ ПЛАНЫ
Мы сжигали дневники.
Когда тонкие язычки пламени охватили последние листы, я бросил в костер и обложки. Плотные синие картонки загорелись не сразу: они полежали несколько секунд, нетронутые огнем, потом рядом с моим именем, Павел Басов, появилось черное пятно. Оно стало быстро разрастаться, и когда подпись: «Дневник ученика 5-го «А» класса» — обуглилась и исчезла, черное пятно прорвалось и пламя выскочило наружу.
— Все, — сказал я. — Путь назад отрезан.
— Да-а… — тяжело выдохнул Фимка. — Сгорели… — и отвернулся от меня.
Вначале день был теплый, и высокое майское солнце припекало почти по-летнему. Оно ярко отражалось в стеклах чердачных окон, и они пылали, как горн в школьной мастерской.
— Смотри, — кивнул Фимка, — а одно окно погасло.
— Это ветер, — отмахнулся я. — Подул — окно и открылось.
— Нет, не ветер…
— А что по-твоему?!
— Разве не видишь — нет никакого ветра!
Ох и надоел же мне этот Фимка! Такой момент, может, самый крутой поворот в нашей жизни, а он лезет со своим окном!..
— Слушай, Шестикрылый! — Это я всегда его так зову, когда сержусь на него.
Вообще-то он обижается, когда его так называют, но это не я придумал — это Пушкин. На уроке литературы как-то стихотворение читали: «И шестикрылый серафим на перепутье мне явился». С того времени и пошло: Фимка — Шестикрылый, ведь никто не виноват, что родители его Серафимом назвали.
— Слушай, Шестикрылый, — сказал я, — тебе что — все объяснять надо!
— Чего это объяснять! — сразу обиделся Фимка. — Я ж видел!
— Видел! Соображать надо. Правильно тебя на осень оставили.
— А при чем тут это. Тебя вон тоже по-английскому оставили, а я ничего не говорю.
Я, конечно, мог ему ответить, но сдержался. В такой момент, когда мы все уже решили, в такой момент не стоит терять друзей.
— Понимаешь, Фимк, крыша железная. Она от солнца нагрелась, и воздух на чердаке теплее, чем на улице. Разные температуры, понимаешь? Сквозняк.
— Так бы и сказал, что сквозняк, — согласился Фимка. — А зачем обзывать? Я тебя не дразнил…
— Да ладно, Фимк! Это я так — сгоряча. Ты не обижайся. Нам теперь друг без друга нельзя. Вон, видишь, уже и обложки сгорели.
Вместо наших дневников теперь лежала кучка пепла, по которой изредка пробегали голубенькие язычки и мелкие искорки.
— Паша, а может, не надо было дневники сжигать?
— Что?! — удивился я.
— Ну, родители все равно узнают…
— Что узнают? Ты это о чем?! — Я смотрел на Фимку, как на предателя. — Ты, может, скажешь, что и идти нам не стоит! Может, скажешь, что учиться хочешь! Иди, если хочешь, зубри. А с меня хватит! Я этой школой сыт по горло. Меня учить нечему — я все знаю. А что не знаю, и без школы узнаю. Вон даже мой отец говорит, что жизнь — самая лучшая школа.
