Колодец и бабочка

Надо сидеть – слышите вы? – тише воды, ниже травы.

Когда за мужем закрылась дверь, Наташа помыкалась по квартире, как корова, у которой забрали теленка на убой. Она не совсем понимала, что происходит и как она, собственно, оказалась в этом сюжете. Заглянула в детскую, пересчитала детей, пальцем дотрагиваясь до макушек: раз, два, и снова – раз, два, чем перепугала сына. Пришлось успокаивать.

Через некоторое время додумалась позвонить маме Стаса. Интеллигентная мама Стаса – короткая стрижка, ранняя серебристая седина, дорогая бижутерия, кольцо со скарабеем величиной с куриное яйцо, – увещевающе проговорила:

– Наташенька, милая моя, но это ведь немыслимо – вы же рожаете как кошка.

Какой-то террор деторождением, извините. Я понимаю… ваша религия… у вас, говоря откровенно, нет выбора, но отчего же вы и близких загоняете в этот капкан? Не удивляйтесь, что они готовы отгрызть себе лапу, лишь бы выбраться и сбежать.

Какая лапа, какая религия, хотела спросить Наташа, ну да, детей крестили, но и только, да еще за упокой души бабушки и дедушки она забегала поставить свечки, когда оказывалась рядом с храмом, но это не из-за религиозности, а потому что длинные восковые колосья загораются от чужой незнакомой свечи, и запах, и высокий бледный свет под куполом, и дрожащие огоньки в полумраке перед иконой…

Объяснить все это было решительно невозможно.

Да и не нужно. Мягко укорив глупую Наташу, мама Стаса повесила трубку.

Тогда Наташа набрала Солдатенкова.

– А чего рассказывать, – с нескрываемым раздражением сказал Солдатенков, к ее удивлению, трезвый как стеклышко, – что именно ты хочешь узнать? Двадцать два года, волосья до попы, фигура, как у Евы Грин, с осени занимается у него в группе.

Играет на гитаре, дудит на флейте, поет джаз и соул, носит корсеты и шляпы. Ты вот шляпы носишь? Соул способна изобразить? А? Моцарта на флейте, на фоно, на пивных бутылках – можешь? А она может!

– Панамки, – сказала Наташа.

– Чего – панамки?

– Панамки ношу. Летом.

Солдатенков помолчал.

– Водку поставь в холодильник, – распорядился он. – И это, пельмени, что ли, свари. Через час приеду."

"Зачем собрался приезжать Солдатенков, Наташа не очень понимала. Она его плохо знала и, честно говоря, немного побаивалась.

Он был похож на Илью Муромца, который, спустившись с печи, обнаружил, что для богатырей в этом мире нет места, после чего с чистой совестью забрался на печь и еще тридцать лет непрерывно бухал. Солдатенков был космат, огромен и с глазами навыкате; когда он вваливался в вагон электрички, дети начинали реветь от страха. В доме у него постоянно сменяли друг друга, как приблудные кошки, бабенки самого легкомысленного пошиба. Занимался он мелким ремонтом и мог починить абсолютно все.

Наташа уцепилась за эту мысль.