8
0
Лишь только у самого края
Стоять,
Под расстрельным огнём,
Предчувствуя бурю в крови.
Погубит
Горячее сердце
Жажда любви», — в этом четверостишии недоставало лишь имени «Настя».
— Поклянись, что никогда не обидишь её, — попросил меня Лежа.
Я офигел! Поклянись?
— А с чего бы мне клясться? Ты ей брат, или кто?
Он стиснул зубы:
— Поклянись.
— Ну, клянусь, — бросил я, лишь бы отстал.
— Не так, а серьёзно! — рявкнул Олежка. Мы были уже чуть пьяны. От ящика пива осталось всего одна треть.
— Чё, на крови? — усмехнулся в ответ.
Мы с ним были не кровные братья. Разные в принципе. И внешне и внутренне. Но в этот момент он схватил меня за руку, и прошептал, будто речь шла о жизни и смерти:
— Поклянись.
Я психанул. Достал из кармана свой нож, расчехлил. И на глазах у Олежки сделал надрез на руке.
— Вот! — я вручил ему лезвие, — Теперь твоя очередь.
Он нахмурился, глядя, как кровь выступает из ранки. А затем без раздумий, поранил себя. Я прижал наши руки друг к другу. Кровь закапала вниз, и смешалась в единое целое.
— Теперь мы кровные братья, — пояснил я Олегу.
Лицо его было суровым. Будто сей ритуал наделил его силой.
— Теперь ты сможешь зарезать меня, если я нарушу данную клятву, — сказал я осмысленно. И понял, что нож до сих пор у него.
Олег, вдохновлённый содеянным, до сих пор источал первобытный азарт. Очевидно, уже примерял на себя роль справедливого мстителя.
— Клянусь в вечной дружбе, — произнёс вдохновенно.
Я повторил вслед за ним.
— Клянусь в том, что никогда не предам нашу дружбу, — добавил Олег.
— А я клянусь в том, что никогда не предам Настю, — сказал от себя.
Лежа кивнул, усмехнулся. И сунул мне нож, где на лезвии виделась кровь.
— Гляди, а то ответить придётся, — сказал, зажимая порез.
Я взглянул на свой, вытер кровь рукавом.
— Я и сам себе брюхо вспорю, если когда-нибудь сделаю ей больно.
«Любовь и дружба», — думал я. Вот самое ценное в жизни. Потом появился Давид. И я осознал, что самое ценное — дети. Частица тебя самого. То, что останется здесь, на земле, когда твои кости истлеют.
Но вслед за детьми потянулась другая потребность. В деньгах! Я понял, что счастье немыслимо в бедности. «С милым рай в шалаше», — это бред. Ведь шалаш протекает. Ты хочешь его укрепить и украсить. Чтобы сказать себе: «Я это сам». Но, вправду ли сам?
Кем бы я был без неё? Рядовым инженером. Просидел бы всю жизнь взаперти? Ведь это Настя толкала меня на свершения. Это ради неё я вставал по утрам, одевался, топил на работу. И там, в этих стенах, старался, как мог…
Я задираю рукав пуловера. И демонстрирую шрам. Олежа смеётся и делает то же. Его шрам поменьше, и я упрекаю:
— Я знал, что ты крови боишься!
— И ничего не боюсь, — возражает Олежка.
Я щурюсь, тянусь за ключами. Ножик на них раскладной. Туристический.
