Призрак в кривом зеркале

– Роза Леоновна Шестакова, – продиктовал Макар. – Мне нужны все сведения, какие ты сумеешь найти. Где она сейчас, как давно уехала из Тихогорска и так далее. Чуть позже я сообщу тебе дополнительные данные, а пока начинай работать с тем, что есть.

– А почему бы тебе не сообщить мне эти дополнительные данные прямо сейчас?

– Потому что прямо сейчас я уезжаю.

– Рано же у тебя начинаются процедуры, – удивился Бабкин. – Вот, помнится, когда я лежал в санатории…

Он сделал небольшую паузу, и Макар тут же ею воспользовался.

– Ты никогда в жизни не лежал в санатории, – заметил он.

 – Из всех мест, имеющих хотя бы отдаленное отношение к восстановлению организма, ты мог иметь дело в лучшем случае с вытрезвителем. Досматривай свой утренний сон, мой ностальгирующий друг, и ищи мне все, что только можно, по Розе Леоновне. Да, забыл сказать – а заодно и по ее сестре, Эльвире.

Несколькими минутами позже Макар уже выходил из дома. Врач санатория ждал его лишь к десяти утра, и все свободное утреннее время Илюшин намеревался посвятить общению с Ксенией Ильиничной. Однако ставить об этом в известность Сергея он не собирался.

Тремя часами позже он лежал на массажном столе, и пожилой массажист – лысый, краснолицый, с блестящей, будто намазанной маслом, неровной головой и толстой, как ствол дерева, шеей разминал Илюшину спину. Макар же вдыхал слабый сладковатый запах масла и размышлял, отчего его мысли от Ксении Ильиничны неуклонно возвращаются к Эле Шестаковой.

Если бы он мог сейчас увидеть Элю, то был бы немало удивлен, потому что старшая дочь Шестаковой танцевала – с упоением танцевала вальс в своей комнате, огибая углы полок, схватив одну из кукол и воображая себя в таком же, как у куклы, золотистом кружевном платье с открытой спиной.

Она представляла, что ловкий партнер ведет ее в танце, и закрывала глаза – буквально на секундочку, чтобы не врезаться в полку или в стол, – и улыбалась воображаемому партнеру доверчиво и радостно. И пахло Эле не сиренью за окном, а старыми шуршащими платьями, духами и помадами. И музыка звучала такая невыразимо прекрасная, какой может быть только выдуманная мелодия, не сыгранная ни на одном инструменте в мире.

В дверь постучали, и музыка в Элиной голове оборвалась.

Она открыла дверь – за ней стояла младшая сестра. Лариса открыла было рот, чтобы задать вопрос, но обратила внимание на сияющие глаза, разрумянившуюся кожу и передумала.

– Ты что счастливая такая? – подозрительно спросила Лариса. – И почему так поздно вчера пришла?

– Занятия с детьми затянулись, – виновато сказала Эля, возвращаясь в шкуру человека, привыкшего оправдываться по любому поводу.

– Ты с ним поговорила?

– С кем? А-а, с Макаром Андреевичем… Да, поговорила.