8
0"
"Вернувшись вечером из санатория, Илюшин зашел в столовую и обнаружил, что в ней никого нет. Подумав, он решил, что вполне может сам разогреть себе еду, тем более что еще утром хозяйка любезно сообщила ему, что на ужин его ждет рыба. Сковородка, как и ожидал Макар, обнаружилась в холодильнике, а на ней – три ровных куска розоватой горбуши, возле которых горкой лежали разноцветные кубики тушеных овощей.
Илюшин поужинал без особого аппетита, отметив, что в доме стоит удивительная тишина. За приоткрытым окном, затянутым тонкой белой сеткой, разговаривал теплый майский вечер: шелестел зеленеющими ветвями, чирикал воробьиными голосами в палисаднике, гавкал бодрым собачьим лаем на проезжающую по дороге машину… Май приникал к сетке и дышал сквозь нее нежным весенним дыханием, пытаясь согреть дом и живущих в нем. В комнату же доносились лишь отголоски радостного гомона, словно белая сетка была защитой не от комаров и мух, а от звуков, которые могли нарушить дремоту дома.
Впрочем, дремота была притворной. Макару казалось, что за ним все время наблюдают – незаметно, вполглаза. Сняв сковородку с плиты, он даже обернулся к окну, но, как и ожидалось, никого там не увидел. В истории с привидениями Илюшин не верил и потому, задумчиво жуя рыбу, пытался найти убедительное объяснение происходящему в доме. Ничего не придумав, он решил, что нужно сегодня же подняться на чердак – посмотреть, куда могла скрыться женщина, которую видела Заря Ростиславовна.
Заварив чай, Макар обнаружил, что ложечки для сахара на сушилке нет, и выдвинул ближайший к мойке ящик, в котором лежали бледно-голубые и зеленые салфетки. В следующем ящике Илюшин увидел все столовые приборы, кроме чайных ложечек. Усмехнувшись, он открыл третий, но сразу понял, что и здесь нет того, что ему нужно: в ящик свалили консервные ножи, крышки от баночек, две скалки для теста, рулоны прозрачных пакетов… Он уже собирался задвинуть ящик, как вдруг увидел между скалкой и консервным ножом серебристый край рамки от фотографии.
Макар немедленно вытащил фотографию и поднес к свету снимок, на котором две сестры Шестаковы кокетливо улыбались фотографу, прильнув друг к другу, как на старых открытках. Сходство с дореволюционными открытками усугублялось искусственным состариванием черно-белого снимка и еще тем, что на обеих девушках были надеты длинные несовременные платья, очень им шедшие. Белокурые локоны вьются, в широко распахнутых глазах – смех и лукавство, а линии прекрасных губ очерчены так, словно снимок ретушировали.
– Занятно… – протянул Илюшин, ощущая себя человеком, узнавшим давно известную всем новость. Но его «занятно» относилось не к ретуши, которой баловался фотограф, и не к красоте сестер.
