Некровные узы

Ты небезразлична мне, и я хочу тебя в своей жизни, — его голос стал почти нежным, когда он вновь посмотрел на меня. — И я никуда не собираюсь тебя отпускать.

Глава 29"

"Я никогда не понимала самоубийц. Мне казалось, что нанести физический вред самому себе гораздо сложнее, чем пережить моральные страдания. Ведь боль душевную лечит время, а смерть вылечить нельзя. Сколько нужно иметь смелости, чтобы лишить себя жизни? Зная, что завтра никогда не наступит? Не будет чудес, которых подсознательно ждёшь, когда просыпаешься по утрам, и никогда не узнаешь, что приготовило для тебя будущее. Не будет ничего. Забытьё. Нужно быть очень смелым, чтобы решиться на такое.

Сейчас же я, отъявленная трусиха, сидя на кровати в своей комнате, думала, что лишиться жизни куда проще, чем пережить свалившуюся на меня правду. До этого дня я не осознавала того, каких глубин может достигать отчаяние, а пустота в душе может быть такой мрачной и холодной, что невозможно найти в себе сил бороться с ней и хочется сдаться. А всё тепло, которое могло заполнить эту тёмную дыру, оказалось ложью. Жестокой подделкой.

Я даже не была уверена, что всё ещё существую. В рабочих бумагах отца я пару раз встречала фразу «скончался от травм, несовместимых с жизнью». Логично, ведь когда жизненно важный орган повреждается настолько сильно, что не может выполнять свою функцию, человек умирает. Оказалось, что душа важным органом не является. А чем ещё объяснить, что до сих пор жива? Почему не истекаю кровью и не задыхаюсь в предсмертных судорогах, если чувствую, что всё внутри меня уничтожено? Почему меня не покидает наивная вера, что Алекс с привычной ухмылкой на лице войдёт в спальню и скажет, что это был глупый розыгрыш? Что он никогда не хотел лишать меня жизни и держать возле себя, как приобретённую вещь, и что не было всех этих ужасов в его прошлом, и что мой отец совсем здесь ни при чём.

Стало ли мне легче от того, что отец сидит за дело? Нисколько. Я бы предпочла, чтобы ему дали пожизненный срок за то, чего он не совершал, чем пятнадцать лет обоснованно. Потому что так мои воспоминания о светлом беззаботном детстве остались бы такими же светлыми, а всё, чему он меня учил, не стояло под сомнением. Как человек, настолько чётко разделяющий границы добра и зла, говоривший, что ложь — самый большой грех, смог оказаться самым что ни на есть злом? Даже его отцовская любовь теперь стояла под сомнением.

Первой мыслью, когда я покинула кабинет Алекса, было поехать в тюрьму и умолять отца опровергнуть услышанное. Вот только я знала, что это ничего не даст. Он снова солжёт, как лгал всё это время. Многолетние шоры, лишавшие меня обзора на реальность, спали, и все мелкие детали вдруг сами стали складываться в одну большую червивую картину.